чил наконец наш
герой и решился твердо в душе вести себя вперед хорошо и не впадать в
подобные промахи. Так как господин Голядкин теперь расходился вполне и стал
вдруг почти совершенно счастлив, то вздумалось ему даже и пожуировать
жизнию. Принесен был Петрушкою ром, и составился пунш. Гость и хозяин
осушили по стакану и по два. Гость оказался еще любезнее прежнего и с своей
стороны показал не одно доказательство прямодушия и счастливого характера
своего, сильно входил в удовольствие господина Голядкина, казалось,
радовался только одною его радостью и смотрел на него, как на истинного и
единственного своего благодетеля. Взяв перо и листочек бумажки, он попросил
господина Голядкина не смотреть на то, что он будет писать, и потом, когда
кончил, сам показал хозяину своему все написанное. Оказалось, что это было
четверостишие, написанное довольно чувствительно, впрочем прекрасным слогом
и почерком, и, как видно, сочинение самого любезного гостя. Стишки были
следующие:
Если ты меня забудешь,
Не забуду я тебя;
В жизни может все случиться,
Не забудь и ты меня!
Со слезами на глазах обнял своего гостя господин Голядкин и,
расчувствовавшись наконец вполне, сам посвятил своего гостя в некоторые
секреты и тайны свои, причем речь сильно напиралась на Андрея Филипповича и
на Клару Олсуфьевну. "Ну, да ведь мы с тобой, Яков Петрович, сойдемся, -
говорил наш герой своему гостю, - мы с тобой, Яков Петрович, будем жить,
как рыба с водой, как братья родные; мы, дружище, будем хитрить, заодно
хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им... в пику-то
им интригу вести. А им-то ты никому не вверяйся. Ведь я тебя знаю, Яков
Петрович, и характер твой понимаю; ведь ты как раз все расскажешь, душа ты
правдивая! Ты, брат, сторонись от них всех". Гость вполне соглашался,
благодарил господина Голядкина и тоже наконец прослезился. "Ты, знаешь ли,
Яша, - продолжал господин Голядкин дрожащим, расслабленным голосом, - ты,
Яша, поселись у меня на время или навсегда поселись. Мы сойдемся. Что,
брат, тебе, а? А ты не смущайся и не ропщи на то, что вот между нами такое
странное теперь обстоятельство: роптать, брат, грешно; это природа! А
мать-природа щедра, вот что, брат Яша! Любя тебя, братски любя тебя,
говорю. А мы с тобой, Яша, будем хитрить и с своей стороны подкопы вести и
носы им утрем". Пунш, наконец, дошел до третьих и четвертых стаканов на
брата, и тогда господин Голядкин стал испытывать два ощущения: одно то, что
необыкновенно счастлив, а другое, - что уже не может стоять на ногах.
Гость, разумеется, был приглашен ночевать. Кровать была кое-как составлена
из двух рядов стульев. Господин Голядкин-младший объявил, что под дружеским
кровом мягко спать и на голом полу, что, с своей стороны, он заснет, где
придется, с покорностью и признательностью; что теперь он в раю и что,
наконец, он много перенес на своем веку несчастий и горя, на все посмотрел,
всего перетерпел, и - кто знает будущность? - может быть, еще перетерпит.
Господин Голядкин-старший протестовал против этого и начал доказывать, что
нужно возложить всю надежду на бога. Гость вполне соглашался и говорил,
что, разумеется, никто таков, как бог. Тут господин Голядкин-старший
заметил, что турки правы в некотором отношении, призывая даже во сне имя
божие. Потом, не соглашаясь, впрочем, с иными учеными в иных клеветах,
взводимых на турецкого пророка Мухаммеда, и признавая его в своем роде
великим полити
герой и решился твердо в душе вести себя вперед хорошо и не впадать в
подобные промахи. Так как господин Голядкин теперь расходился вполне и стал
вдруг почти совершенно счастлив, то вздумалось ему даже и пожуировать
жизнию. Принесен был Петрушкою ром, и составился пунш. Гость и хозяин
осушили по стакану и по два. Гость оказался еще любезнее прежнего и с своей
стороны показал не одно доказательство прямодушия и счастливого характера
своего, сильно входил в удовольствие господина Голядкина, казалось,
радовался только одною его радостью и смотрел на него, как на истинного и
единственного своего благодетеля. Взяв перо и листочек бумажки, он попросил
господина Голядкина не смотреть на то, что он будет писать, и потом, когда
кончил, сам показал хозяину своему все написанное. Оказалось, что это было
четверостишие, написанное довольно чувствительно, впрочем прекрасным слогом
и почерком, и, как видно, сочинение самого любезного гостя. Стишки были
следующие:
Если ты меня забудешь,
Не забуду я тебя;
В жизни может все случиться,
Не забудь и ты меня!
Со слезами на глазах обнял своего гостя господин Голядкин и,
расчувствовавшись наконец вполне, сам посвятил своего гостя в некоторые
секреты и тайны свои, причем речь сильно напиралась на Андрея Филипповича и
на Клару Олсуфьевну. "Ну, да ведь мы с тобой, Яков Петрович, сойдемся, -
говорил наш герой своему гостю, - мы с тобой, Яков Петрович, будем жить,
как рыба с водой, как братья родные; мы, дружище, будем хитрить, заодно
хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им... в пику-то
им интригу вести. А им-то ты никому не вверяйся. Ведь я тебя знаю, Яков
Петрович, и характер твой понимаю; ведь ты как раз все расскажешь, душа ты
правдивая! Ты, брат, сторонись от них всех". Гость вполне соглашался,
благодарил господина Голядкина и тоже наконец прослезился. "Ты, знаешь ли,
Яша, - продолжал господин Голядкин дрожащим, расслабленным голосом, - ты,
Яша, поселись у меня на время или навсегда поселись. Мы сойдемся. Что,
брат, тебе, а? А ты не смущайся и не ропщи на то, что вот между нами такое
странное теперь обстоятельство: роптать, брат, грешно; это природа! А
мать-природа щедра, вот что, брат Яша! Любя тебя, братски любя тебя,
говорю. А мы с тобой, Яша, будем хитрить и с своей стороны подкопы вести и
носы им утрем". Пунш, наконец, дошел до третьих и четвертых стаканов на
брата, и тогда господин Голядкин стал испытывать два ощущения: одно то, что
необыкновенно счастлив, а другое, - что уже не может стоять на ногах.
Гость, разумеется, был приглашен ночевать. Кровать была кое-как составлена
из двух рядов стульев. Господин Голядкин-младший объявил, что под дружеским
кровом мягко спать и на голом полу, что, с своей стороны, он заснет, где
придется, с покорностью и признательностью; что теперь он в раю и что,
наконец, он много перенес на своем веку несчастий и горя, на все посмотрел,
всего перетерпел, и - кто знает будущность? - может быть, еще перетерпит.
Господин Голядкин-старший протестовал против этого и начал доказывать, что
нужно возложить всю надежду на бога. Гость вполне соглашался и говорил,
что, разумеется, никто таков, как бог. Тут господин Голядкин-старший
заметил, что турки правы в некотором отношении, призывая даже во сне имя
божие. Потом, не соглашаясь, впрочем, с иными учеными в иных клеветах,
взводимых на турецкого пророка Мухаммеда, и признавая его в своем роде
великим полити