ком, господин Голядкин перешел к весьма интересному описанию
алжирской цирюльни, о которой читал в какой-то книжке в смеси. Гость и
хозяин много смеялись над простодушием турков; впрочем, не могли не отдать
должной дани удивления их фанатизму, возбуждаемому опиумом... Гость стал
наконец раздеваться, а господин Голядкин вышел за перегородку, частию по
доброте души, что, может быть, дескать, у него и рубашки-то порядочной нет,
так чтоб не сконфузить и без того уже пострадавшего человека, а частию для
если можно, и приласкать человека, чтоб уж все были счастливы и чтоб не
оставалось на столе просыпанной соли. Нужно заметить, что Петрушка все еще
смущал господина Голядкина.
- Ты, Петр, ложись теперь спать, - кротко сказал господин Голядкин,
входя в отделение своего служителя, - ты теперь ложись спать, а завтра в
восемь часов ты меня и разбуди. Понимаешь, Петруша?
Господин Голядкин говорил необыкновенно мягко и ласково. Но Петрушка
молчал. Он в это время возился около своей кровати и даже не обернулся к
своему барину, что бы должен был сделать, впрочем, из одного к нему
уважения.
- Ты, Петр, меня слышал? - продолжал господин Голядкин. - Ты вот
теперь ложись спать, а завтра, Петруша, ты и разбуди меня в восемь часов;
понимаешь?
- Да уж помню, уж что тут! - проворчал себе под нос Петрушка.
- Ну, то-то, Петруша; я это только так говорю, чтоб и ты был спокоен и
счастлив. Вот мы теперь все счастливы, так чтоб и ты был спокоен и
счастлив. А теперь спокойной ночи желаю тебе. Усни, Петруша, усни; мы все
трудиться должны... Ты, брат, знаешь, не думай чего-нибудь...
Господин Голядкин начал было, да остановился. "Не слишком ли будет, -
подумал он, - не далеко ли я замахнул? Так-то всегда; всегда-то я
пересыплю". Герой наш вышел от Петрушки весьма недовольный собою. К тому же
грубостью и неподатливостью Петрушки он немного обиделся. "С шельмецом
заигрывают, шельмецу барин честь делает, а он не чувствует, - подумал
господин Голядкин. - Впрочем, такая уж тенденция подлая у всего этого
рода!" Отчасти покачиваясь, воротился он в комнату и, видя, что гость его
улегся совсем, присел на минутку к нему на постель. "А ведь признайся, Яша,
- начал он шепотом и курныкая головой, - ведь ты, подлец, предо мной
виноват? ведь ты, тезка, знаешь, того..." - продолжал он, довольно
фамильярно заигрывая с своим гостем. Наконец, распростившись с ним
дружески, господин Голядкин отправился спать. Гость между тем захрапел.
Господин Голядкин в свою очередь начал ложиться в постель, а между тем,
посмеиваясь, шептал про себя: "Ведь ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков
Петрович, подлец ты такой, Голядка ты этакой, - фамилья твоя такова!! Ну,
чему ты обрадовался? Ведь завтра расплачешься, нюня ты этакая: что мне
делать с тобой!" Тут довольно странное ощущение отозвалось во всем существе
господина Голядкина, что-то похожее на сомнение или раскаяние. "Расходился
ж я, - думал он, - ведь вот теперь шумит в голове и я пьян; и не удержался,
дурачина ты этакая! и вздору с три короба намолол да еще хитрить, подлец,
собирался. Конечно, прощение и забвение обид есть первейшая добродетель, но
все ж оно плохо! вот оно как!" Тут господин Голядкин привстал, взял свечу и
на цыпочках еще раз пошел взглянуть на спящего своего гостя. Долго стоял он
над ним в глубоком раздумье. "Картина неприятная! пасквиль, чистейший
пасквиль, да и дело с концом!"
Наконец господин Голядкин улегся совсем. В голове у него шумело,
тр
алжирской цирюльни, о которой читал в какой-то книжке в смеси. Гость и
хозяин много смеялись над простодушием турков; впрочем, не могли не отдать
должной дани удивления их фанатизму, возбуждаемому опиумом... Гость стал
наконец раздеваться, а господин Голядкин вышел за перегородку, частию по
доброте души, что, может быть, дескать, у него и рубашки-то порядочной нет,
так чтоб не сконфузить и без того уже пострадавшего человека, а частию для
если можно, и приласкать человека, чтоб уж все были счастливы и чтоб не
оставалось на столе просыпанной соли. Нужно заметить, что Петрушка все еще
смущал господина Голядкина.
- Ты, Петр, ложись теперь спать, - кротко сказал господин Голядкин,
входя в отделение своего служителя, - ты теперь ложись спать, а завтра в
восемь часов ты меня и разбуди. Понимаешь, Петруша?
Господин Голядкин говорил необыкновенно мягко и ласково. Но Петрушка
молчал. Он в это время возился около своей кровати и даже не обернулся к
своему барину, что бы должен был сделать, впрочем, из одного к нему
уважения.
- Ты, Петр, меня слышал? - продолжал господин Голядкин. - Ты вот
теперь ложись спать, а завтра, Петруша, ты и разбуди меня в восемь часов;
понимаешь?
- Да уж помню, уж что тут! - проворчал себе под нос Петрушка.
- Ну, то-то, Петруша; я это только так говорю, чтоб и ты был спокоен и
счастлив. Вот мы теперь все счастливы, так чтоб и ты был спокоен и
счастлив. А теперь спокойной ночи желаю тебе. Усни, Петруша, усни; мы все
трудиться должны... Ты, брат, знаешь, не думай чего-нибудь...
Господин Голядкин начал было, да остановился. "Не слишком ли будет, -
подумал он, - не далеко ли я замахнул? Так-то всегда; всегда-то я
пересыплю". Герой наш вышел от Петрушки весьма недовольный собою. К тому же
грубостью и неподатливостью Петрушки он немного обиделся. "С шельмецом
заигрывают, шельмецу барин честь делает, а он не чувствует, - подумал
господин Голядкин. - Впрочем, такая уж тенденция подлая у всего этого
рода!" Отчасти покачиваясь, воротился он в комнату и, видя, что гость его
улегся совсем, присел на минутку к нему на постель. "А ведь признайся, Яша,
- начал он шепотом и курныкая головой, - ведь ты, подлец, предо мной
виноват? ведь ты, тезка, знаешь, того..." - продолжал он, довольно
фамильярно заигрывая с своим гостем. Наконец, распростившись с ним
дружески, господин Голядкин отправился спать. Гость между тем захрапел.
Господин Голядкин в свою очередь начал ложиться в постель, а между тем,
посмеиваясь, шептал про себя: "Ведь ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков
Петрович, подлец ты такой, Голядка ты этакой, - фамилья твоя такова!! Ну,
чему ты обрадовался? Ведь завтра расплачешься, нюня ты этакая: что мне
делать с тобой!" Тут довольно странное ощущение отозвалось во всем существе
господина Голядкина, что-то похожее на сомнение или раскаяние. "Расходился
ж я, - думал он, - ведь вот теперь шумит в голове и я пьян; и не удержался,
дурачина ты этакая! и вздору с три короба намолол да еще хитрить, подлец,
собирался. Конечно, прощение и забвение обид есть первейшая добродетель, но
все ж оно плохо! вот оно как!" Тут господин Голядкин привстал, взял свечу и
на цыпочках еще раз пошел взглянуть на спящего своего гостя. Долго стоял он
над ним в глубоком раздумье. "Картина неприятная! пасквиль, чистейший
пасквиль, да и дело с концом!"
Наконец господин Голядкин улегся совсем. В голове у него шумело,
тр