звольте мне, Яков Петрович, я отчасти здесь
ножичком, я из участия, Яков Петрович, и ножичком от чистого сердца... вот
так, вот и дело с концом...
Тут, и совсем неожиданно, господин Голядкин-младший, вдруг ни с того
ни с сего, осилив господина Голядкина-старшего в мгновенной борьбе, между
ними возникшей, и во всяком случае совершенно против воли его, овладел
требуемой начальством бумагой и, вместо того чтоб поскоблить ее ножичком от
чистого сердца, как вероломно уверял он господина Голядкина-старшего, -
быстро свернул ее, сунул под мышку, в два скачка очутился возле Андрея
Филипповича, не заметившего ни одной из проделок его, и полетел с ним в
директорский кабинет. Господин Голядкин-старший остался как бы прикованным
к месту, держа в руках ножичек и как будто приготовляясь что-то скоблить
им...
Герой наш еще не совсем понимал свое новое обстоятельство. Он еще не
опомнился. Он почувствовал удар, но думал, что это что-нибудь так. В
страшной, неописанной тоске сорвался он наконец с места и бросился прямо в
директорский кабинет, моля, впрочем, небо дорогою, чтоб это устроилось все
как-нибудь к лучшему и было бы так, ничего... В последней комнате перед
директорским кабинетом сбежался он, прямо нос с носом, с Андреем
Филипповичем и с однофамильцем своим. Оба они уже возвращались: господин
Голядкин посторонился. Андрей Филиппович говорил улыбаясь и весело.
Однофамилец господина Голядкина-старшего тоже улыбался, юлил, семенил в
почтительном расстоянии от Андрея Филипповича и что-то с восхищенным видом
нашептывал ему на ушко, на что Андрей Филиппович самым благосклонным
образом кивал головою. Разом понял герой наш все положение дел. Дело в том,
что работа его (как он после узнал) почти превзошла ожидания его
превосходительства и поспела действительно к сроку и во-время. Его
превосходительство были крайне довольны. Говорили даже, что его
превосходительство сказали спасибо господину Голядкину-младшему, крепкое
спасибо; сказали, что вспомнят при случае и никак не забудут... Разумеется,
что первым делом господина Голядкина было протестовать, протестовать всеми
силами, до последней возможности. Почти не помня себя и бледный как смерть,
бросился он к Андрею Филипповичу. Но Андрей Филиппович, услышав, что дело
господина Голядкина было частное дело, отказался слушать, решительно
замечая, что у него нет ни минуты свободной и для собственных надобностей.
Сухость тона и резкость отказа поразили господина Голядкина. "А вот
лучше я как-нибудь с другой стороны... вот я лучше к Антону Антоновичу". К
несчастию господина Голядкина, и Антона Антоновича не оказалось в
наличности: он тоже где-то был чем-то занят. "А ведь не без намерения
просил уволить себя от объяснений и толков! - подумал герой наш. - Вот куда
метил - старая петля! В таком случае я просто дерзну умолять его
превосходительство".
Все еще бледный и чувствуя в совершенном разброде всю свою голову,
крепко недоумевая, на что нужно решиться, присел господин Голядкин на стул.
"Гораздо было бы лучше, если б все это было лишь так только, - беспрерывно
думал он про себя. - Действительно, подобное темное дело было даже
невероятно совсем. Это, во-первых, и вздор, а во-вторых, и случиться не
может. Это, вероятно, как-нибудь там померещилось, или вышло что-нибудь
другое, а не то, что действительно было; или, верно, это я сам ходил... и
себя как-нибудь там принял совсем за другого... одним словом, это
совершенно невозможное дело".
Только
ножичком, я из участия, Яков Петрович, и ножичком от чистого сердца... вот
так, вот и дело с концом...
Тут, и совсем неожиданно, господин Голядкин-младший, вдруг ни с того
ни с сего, осилив господина Голядкина-старшего в мгновенной борьбе, между
ними возникшей, и во всяком случае совершенно против воли его, овладел
требуемой начальством бумагой и, вместо того чтоб поскоблить ее ножичком от
чистого сердца, как вероломно уверял он господина Голядкина-старшего, -
быстро свернул ее, сунул под мышку, в два скачка очутился возле Андрея
Филипповича, не заметившего ни одной из проделок его, и полетел с ним в
директорский кабинет. Господин Голядкин-старший остался как бы прикованным
к месту, держа в руках ножичек и как будто приготовляясь что-то скоблить
им...
Герой наш еще не совсем понимал свое новое обстоятельство. Он еще не
опомнился. Он почувствовал удар, но думал, что это что-нибудь так. В
страшной, неописанной тоске сорвался он наконец с места и бросился прямо в
директорский кабинет, моля, впрочем, небо дорогою, чтоб это устроилось все
как-нибудь к лучшему и было бы так, ничего... В последней комнате перед
директорским кабинетом сбежался он, прямо нос с носом, с Андреем
Филипповичем и с однофамильцем своим. Оба они уже возвращались: господин
Голядкин посторонился. Андрей Филиппович говорил улыбаясь и весело.
Однофамилец господина Голядкина-старшего тоже улыбался, юлил, семенил в
почтительном расстоянии от Андрея Филипповича и что-то с восхищенным видом
нашептывал ему на ушко, на что Андрей Филиппович самым благосклонным
образом кивал головою. Разом понял герой наш все положение дел. Дело в том,
что работа его (как он после узнал) почти превзошла ожидания его
превосходительства и поспела действительно к сроку и во-время. Его
превосходительство были крайне довольны. Говорили даже, что его
превосходительство сказали спасибо господину Голядкину-младшему, крепкое
спасибо; сказали, что вспомнят при случае и никак не забудут... Разумеется,
что первым делом господина Голядкина было протестовать, протестовать всеми
силами, до последней возможности. Почти не помня себя и бледный как смерть,
бросился он к Андрею Филипповичу. Но Андрей Филиппович, услышав, что дело
господина Голядкина было частное дело, отказался слушать, решительно
замечая, что у него нет ни минуты свободной и для собственных надобностей.
Сухость тона и резкость отказа поразили господина Голядкина. "А вот
лучше я как-нибудь с другой стороны... вот я лучше к Антону Антоновичу". К
несчастию господина Голядкина, и Антона Антоновича не оказалось в
наличности: он тоже где-то был чем-то занят. "А ведь не без намерения
просил уволить себя от объяснений и толков! - подумал герой наш. - Вот куда
метил - старая петля! В таком случае я просто дерзну умолять его
превосходительство".
Все еще бледный и чувствуя в совершенном разброде всю свою голову,
крепко недоумевая, на что нужно решиться, присел господин Голядкин на стул.
"Гораздо было бы лучше, если б все это было лишь так только, - беспрерывно
думал он про себя. - Действительно, подобное темное дело было даже
невероятно совсем. Это, во-первых, и вздор, а во-вторых, и случиться не
может. Это, вероятно, как-нибудь там померещилось, или вышло что-нибудь
другое, а не то, что действительно было; или, верно, это я сам ходил... и
себя как-нибудь там принял совсем за другого... одним словом, это
совершенно невозможное дело".
Только