ироваться-то как следует не на что; что
вот, включил он, даже на сапожишки не мог сколотиться и что вицмундир взят
им у кого-то на подержание на малое время.
Господин Голядкин был в умилении, был истинно тронут. Впрочем, и даже
несмотря на то, что история его гостя была самая пустая история, все слова
этой истории ложились на сердце его, словно манна небесная. Дело в том, что
господин Голядкин забывал последние сомнения свои, разрешил свое сердце на
свободу и радость и, наконец, мысленно сам себя пожаловал в дураки. Все
было так натурально! И было отчего сокрушаться, бить такую тревогу! Ну,
есть, действительно есть одно щекотливое обстоятельство, - да ведь оно не
беда: оно не может замарать человека, амбицию его запятнать и карьеру его
загубить, когда не виноват человек, когда сама природа сюда замешалась. К
тому же гость просил покровительства, гость плакал, гость судьбу обвинял,
казался таким незатейливым, без злобы и хитростей, жалким, ничтожным и,
кажется, сам теперь совестился, хотя, может быть, и в другом отношении,
странным сходством лица своего с хозяйским лицом. Вел он себя донельзя
благонадежно, так и смотрел угодить своему хозяину и смотрел так, как
смотрит человек, который терзается угрызениями совести и чувствует, что
виноват перед другим человеком. Заходила ли, например, речь о каком-нибудь
сомнительном пункте, гость тотчас же соглашался с мнением господина
Голядкина. Если же как-нибудь, по ошибке, заходил мнением своим в контру
господину Голядкину и потом замечал, что сбился с дороги, то тотчас же
поправлял свою речь, объяснялся и давал немедленно знать, что он все
разумеет точно таким же образом, как хозяин его, мыслит так же, как он, и
смотрит на все совершенно такими же глазами, как и он. Одним словом, гость
употреблял всевозможные усилия "найти" в господине Голядкине, так что
господин Голядкин решил, наконец, что гость его должен быть весьма любезный
человек во всех отношениях. Между прочим, подали чай; час был девятый.
Господин Голядкин чувствовал себя в прекрасном расположении духа,
развеселился, разыгрался, расходился понемножку и пустился наконец в самый
живой и занимательный разговор с своим гостем. Господин Голядкин, под
веселую руку, любил иногда рассказать что-нибудь интересное. Так и теперь:
рассказал гостю много о столице, об увеселениях и красотах ее, о театре, о
клубах, о картине Брюллова; о том, как два англичанина приехали нарочно из
Англии в Петербург, чтоб посмотреть на решетку Летнего сада, и тотчас
уехали; о службе, об Олсуфье Ивановиче и об Андрее Филипповиче; о том, что
Россия с часу на час идет к совершенству и что тут
"Словесные науки днесь цветут;"
об анекдотце, прочитанном недавно в "Северной пчеле", и что в Индии есть
змея удав необыкновенной силы; наконец, о бароне Брамбеусе и т.д. и т.д.
Словом, господин Голядкин вполне был доволен, во-первых, потому, что был
совершенно спокоен; во-вторых, что не только не боялся врагов своих, но
даже готов был теперь всех их вызвать на самый решительный бой; в-третьих,
что сам своею особою оказывал покровительство и, наконец, делал доброе
дело. Сознавался он, впрочем, в душе своей, что еще не совсем счастлив в
эту минуту, что сидит в нем еще один червячок, самый маленький, впрочем, и
точит даже и теперь его сердце. Мучило крайне его воспоминание о вчерашнем
вечере у Олсуфья Ивановича. Много бы дал он теперь, если б не было кой-чего
из того, что было вчера. "Впрочем, ведь оно ничего!" - заклю
вот, включил он, даже на сапожишки не мог сколотиться и что вицмундир взят
им у кого-то на подержание на малое время.
Господин Голядкин был в умилении, был истинно тронут. Впрочем, и даже
несмотря на то, что история его гостя была самая пустая история, все слова
этой истории ложились на сердце его, словно манна небесная. Дело в том, что
господин Голядкин забывал последние сомнения свои, разрешил свое сердце на
свободу и радость и, наконец, мысленно сам себя пожаловал в дураки. Все
было так натурально! И было отчего сокрушаться, бить такую тревогу! Ну,
есть, действительно есть одно щекотливое обстоятельство, - да ведь оно не
беда: оно не может замарать человека, амбицию его запятнать и карьеру его
загубить, когда не виноват человек, когда сама природа сюда замешалась. К
тому же гость просил покровительства, гость плакал, гость судьбу обвинял,
казался таким незатейливым, без злобы и хитростей, жалким, ничтожным и,
кажется, сам теперь совестился, хотя, может быть, и в другом отношении,
странным сходством лица своего с хозяйским лицом. Вел он себя донельзя
благонадежно, так и смотрел угодить своему хозяину и смотрел так, как
смотрит человек, который терзается угрызениями совести и чувствует, что
виноват перед другим человеком. Заходила ли, например, речь о каком-нибудь
сомнительном пункте, гость тотчас же соглашался с мнением господина
Голядкина. Если же как-нибудь, по ошибке, заходил мнением своим в контру
господину Голядкину и потом замечал, что сбился с дороги, то тотчас же
поправлял свою речь, объяснялся и давал немедленно знать, что он все
разумеет точно таким же образом, как хозяин его, мыслит так же, как он, и
смотрит на все совершенно такими же глазами, как и он. Одним словом, гость
употреблял всевозможные усилия "найти" в господине Голядкине, так что
господин Голядкин решил, наконец, что гость его должен быть весьма любезный
человек во всех отношениях. Между прочим, подали чай; час был девятый.
Господин Голядкин чувствовал себя в прекрасном расположении духа,
развеселился, разыгрался, расходился понемножку и пустился наконец в самый
живой и занимательный разговор с своим гостем. Господин Голядкин, под
веселую руку, любил иногда рассказать что-нибудь интересное. Так и теперь:
рассказал гостю много о столице, об увеселениях и красотах ее, о театре, о
клубах, о картине Брюллова; о том, как два англичанина приехали нарочно из
Англии в Петербург, чтоб посмотреть на решетку Летнего сада, и тотчас
уехали; о службе, об Олсуфье Ивановиче и об Андрее Филипповиче; о том, что
Россия с часу на час идет к совершенству и что тут
"Словесные науки днесь цветут;"
об анекдотце, прочитанном недавно в "Северной пчеле", и что в Индии есть
змея удав необыкновенной силы; наконец, о бароне Брамбеусе и т.д. и т.д.
Словом, господин Голядкин вполне был доволен, во-первых, потому, что был
совершенно спокоен; во-вторых, что не только не боялся врагов своих, но
даже готов был теперь всех их вызвать на самый решительный бой; в-третьих,
что сам своею особою оказывал покровительство и, наконец, делал доброе
дело. Сознавался он, впрочем, в душе своей, что еще не совсем счастлив в
эту минуту, что сидит в нем еще один червячок, самый маленький, впрочем, и
точит даже и теперь его сердце. Мучило крайне его воспоминание о вчерашнем
вечере у Олсуфья Ивановича. Много бы дал он теперь, если б не было кой-чего
из того, что было вчера. "Впрочем, ведь оно ничего!" - заклю