вашего... знакомства и покровительства... -
заключил его гость, очевидно затрудняясь в своих выражениях и выбирая слова
не слишком льстивые и унизительные, чтоб не окомпрометировать себя в
отношении амбиции, но и не слишком смелые, отзывающиеся неприличным
равенством. Вообще можно сказать, что гость господина Голядкина вел себя
как благородный нищий в заштопанном фраке и с благородным паспортом в
кармане, не напрактиковавшийся еще как следует протягивать руку.
- Вы смущаете меня, - отвечал господин Голядкин, оглядывая себя, свои
стены и гостя, - чем же я мог бы... я, то есть, хочу сказать, в каком
именно отношении могу я вам услужить в чем-нибудь?
- Я, Яков Петрович, почувствовал к вам влечение с первого взгляда и,
простите меня великодушно, на вас понадеялся, - осмелился понадеяться, Яков
Петрович. Я... я человек здесь затерянный, Яков Петрович, бедный, пострадал
весьма много, Яков Петрович, и здесь еще внове. Узнав, что вы, при
обыкновенных, врожденных вам качествах вашей прекрасной души, однофамилец
мой...
Господин Голядкин поморщился.
- Однофамилец мой и родом из одних со мной мест, решился я обратиться
к вам и изложить вам затруднительное мое положение.
- Хорошо-с, хорошо-с; право, я не знаю, что вам сказать,- отвечал
смущенным голосом господин Голядкин, - вот, после обеда, мы потолкуем...
Гость поклонился; обед принесли. Петрушка собрал на стол, - и гость
вместе с хозяином принялись насыщать себя. Обед продолжался недолго; оба
они торопились - хозяин потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да
к тому же и совестился, что обед был дурной, - совестился же отчасти
оттого, что хотелось гостя хорошо покормить, а частию оттого, что хотелось
показать, что он не как нищий живет. С своей стороны, гость был в крайнем
смущении и крайне конфузился. Взяв один раз хлеба и съев свой ломоть, он
уже боялся протягивать руку к другому ломтю, совестился брать кусочки
получше и поминутно уверял, что он вовсе не голоден, что обед был
прекрасный и что он, с своей стороны, совершенно доволен и по гроб будет
чувствовать. Когда еда кончилась, господин Голядкин закурил свою трубочку,
предложил другую, заведенную для приятеля, гостю, - оба уселись друг против
друга, и гость начал рассказывать свои приключения.
Рассказ господина Голядкина-младшего продолжался часа три или четыре.
История приключений его была, впрочем, составлена из самых пустейших, из
самых мизернейших, если можно сказать, обстоятельств. Дело шло о службе
где-то в палате в губернии, о прокурорах и председателях, о кое-каких
канцелярских интригах, о разврате души одного из повытчиков, о ревизоре, о
внезапной перемене начальства, о том, как господин Голядкин-второй
пострадал совершенно безвинно; о престарелой тетушке его, Пелагее
Семеновне; о том, как он, по разным интригам врагов своих, места лишился и
пешком пришел в Петербург; о том, как он маялся и горе мыкал здесь, в
Петербурге, как бесплодно долгое время места искал, прожился, исхарчился,
жил чуть не на улице, ел черствый хлеб и запивал его слезами своими, спал
на голом полу и, наконец, как кто-то из добрых людей взялся хлопотать о
нем, рекомендовал и великодушно к новому месту пристроил. Гость господина
Голядкина плакал, рассказывая, и утирал слезы синим клетчатым платком,
весьма походившим на клеенку. Заключил же он тем, что открылся вполне
господину Голядкину и признался, что ему не только нечем покамест жить и
прилично устроиться, но и обмунд
заключил его гость, очевидно затрудняясь в своих выражениях и выбирая слова
не слишком льстивые и унизительные, чтоб не окомпрометировать себя в
отношении амбиции, но и не слишком смелые, отзывающиеся неприличным
равенством. Вообще можно сказать, что гость господина Голядкина вел себя
как благородный нищий в заштопанном фраке и с благородным паспортом в
кармане, не напрактиковавшийся еще как следует протягивать руку.
- Вы смущаете меня, - отвечал господин Голядкин, оглядывая себя, свои
стены и гостя, - чем же я мог бы... я, то есть, хочу сказать, в каком
именно отношении могу я вам услужить в чем-нибудь?
- Я, Яков Петрович, почувствовал к вам влечение с первого взгляда и,
простите меня великодушно, на вас понадеялся, - осмелился понадеяться, Яков
Петрович. Я... я человек здесь затерянный, Яков Петрович, бедный, пострадал
весьма много, Яков Петрович, и здесь еще внове. Узнав, что вы, при
обыкновенных, врожденных вам качествах вашей прекрасной души, однофамилец
мой...
Господин Голядкин поморщился.
- Однофамилец мой и родом из одних со мной мест, решился я обратиться
к вам и изложить вам затруднительное мое положение.
- Хорошо-с, хорошо-с; право, я не знаю, что вам сказать,- отвечал
смущенным голосом господин Голядкин, - вот, после обеда, мы потолкуем...
Гость поклонился; обед принесли. Петрушка собрал на стол, - и гость
вместе с хозяином принялись насыщать себя. Обед продолжался недолго; оба
они торопились - хозяин потому, что был не в обыкновенной тарелке своей, да
к тому же и совестился, что обед был дурной, - совестился же отчасти
оттого, что хотелось гостя хорошо покормить, а частию оттого, что хотелось
показать, что он не как нищий живет. С своей стороны, гость был в крайнем
смущении и крайне конфузился. Взяв один раз хлеба и съев свой ломоть, он
уже боялся протягивать руку к другому ломтю, совестился брать кусочки
получше и поминутно уверял, что он вовсе не голоден, что обед был
прекрасный и что он, с своей стороны, совершенно доволен и по гроб будет
чувствовать. Когда еда кончилась, господин Голядкин закурил свою трубочку,
предложил другую, заведенную для приятеля, гостю, - оба уселись друг против
друга, и гость начал рассказывать свои приключения.
Рассказ господина Голядкина-младшего продолжался часа три или четыре.
История приключений его была, впрочем, составлена из самых пустейших, из
самых мизернейших, если можно сказать, обстоятельств. Дело шло о службе
где-то в палате в губернии, о прокурорах и председателях, о кое-каких
канцелярских интригах, о разврате души одного из повытчиков, о ревизоре, о
внезапной перемене начальства, о том, как господин Голядкин-второй
пострадал совершенно безвинно; о престарелой тетушке его, Пелагее
Семеновне; о том, как он, по разным интригам врагов своих, места лишился и
пешком пришел в Петербург; о том, как он маялся и горе мыкал здесь, в
Петербурге, как бесплодно долгое время места искал, прожился, исхарчился,
жил чуть не на улице, ел черствый хлеб и запивал его слезами своими, спал
на голом полу и, наконец, как кто-то из добрых людей взялся хлопотать о
нем, рекомендовал и великодушно к новому месту пристроил. Гость господина
Голядкина плакал, рассказывая, и утирал слезы синим клетчатым платком,
весьма походившим на клеенку. Заключил же он тем, что открылся вполне
господину Голядкину и признался, что ему не только нечем покамест жить и
прилично устроиться, но и обмунд