апротив,
словно ждал чего-то подобного. Конечно, он и теперь смотрел волком, косил
на сторону и как будто кого-то съесть собирался. "Уж не околдовал ли их кто
всех сегодня, - думал герой наш, - бес какой-нибудь обежал! Непременно
что-нибудь особенное должно быть во всем народе сегодня. Черт возьми, экая
мука какая!" Вот все-то таким образом думая и раздумывая, господин Голядкин
ввел гостя к себе в комнату и пригласил покорно садиться. Гость был в
крайнем, по-видимому, замешательстве, очень робел, покорно следил за всеми
движениями своего хозяина, ловил его взгляды и по ним, казалось, старался
угадать его мысли. Что-то униженное, забитое и запуганное выражалось во
всех жестах его, так что он, если позволят сравнение, довольно походил в
эту минуту на того человека, который, за неимением своего платья, оделся в
чужое: рукава лезут наверх, талия почти на затылке, а он то поминутно
оправляет на себе короткий жилетишко, то виляет бочком и сторонится, то
норовит куда-нибудь спрятаться, то заглядывает всем в глаза и
прислушивается, не говорят ли чего люди о его обстоятельствах, не смеются
ли над ним, не стыдятся ли его, - и краснеет человек, и теряется человек, и
страдает амбиция... Господин Голядкин поставил свою шляпу на окно; от
неосторожного движения шляпа его слетела на пол. Гость тотчас же бросился
ее поднимать, счистил всю пыль, бережно поставил на прежнее место, а свою
на полу, возле стула, на краюшке которого смиренно сам поместился. Это
маленькое обстоятельство открыло отчасти глаза господину Голядкину; понял
он, что нужда в нем великая, и потому не стал более затрудняться, как
начать с своим гостем, предоставив это все, как и следовало, ему самому.
Гость же, с своей стороны, тоже не начинал ничего, робел ли, стыдился ли
немножко, или из учтивости ждал начина хозяйского, - неизвестно, разобрать
было трудно. В это время вошел Петрушка, остановился в дверях и уставился
глазами в сторону, совершенно противоположную той, в которой помещались и
гость и барин его.
- Обеда две порции прикажете брать? - проговорил он небрежно и
сипловатым голосом.
- Я, я не знаю... вы - да, возьми, брат, две порции.
Петрушка ушел. Господин Голядкин взглянул на своего гостя. Гость его
покраснел до ушей. Господин Голядкин был добрый человек и потому, по
доброте души своей, тотчас же составил теорию:
"Бедный человек, - думал он, - да и на месте-то всего один день; в
свое время пострадал, вероятно; может быть, только и добра-то, что
приличное платьишко, а самому и пообедать-то нечем. Эк его, какой он
забитый! Ну, ничего; это отчасти и лучше..."
- Извините меня, что я, - начал господин Голядкин, - впрочем,
позвольте узнать, как мне звать вас?
- Я... Я... Яков Петровичем, - почти прошептал гость его, словно
совестясь и стыдясь, словно прощения прося в том, что и его зовут тоже
Яковом Петровичем.
- Яков Петрович! - повторил наш герой, не в силах будучи скрыть своего
смущения.
- Да-с, точно так-с... Тезка вам-с, - отвечал смиренный гость
господина Голядкина, осмеливаясь улыбнуться и сказать что-нибудь
пошутливее. Но тут же оселся назад, приняв вид самый серьезный и немного,
впрочем, смущенный, замечая, что хозяину его теперь не до шуточек.
- Вы... позвольте же вас спросить, по какому случаю имею я честь...
- Зная ваше великодушие и добродетели ваши, - быстро, но робким
голосом прервал его гость, немного приподымаясь со стула, - осмелился я
обратиться к вам и просить
словно ждал чего-то подобного. Конечно, он и теперь смотрел волком, косил
на сторону и как будто кого-то съесть собирался. "Уж не околдовал ли их кто
всех сегодня, - думал герой наш, - бес какой-нибудь обежал! Непременно
что-нибудь особенное должно быть во всем народе сегодня. Черт возьми, экая
мука какая!" Вот все-то таким образом думая и раздумывая, господин Голядкин
ввел гостя к себе в комнату и пригласил покорно садиться. Гость был в
крайнем, по-видимому, замешательстве, очень робел, покорно следил за всеми
движениями своего хозяина, ловил его взгляды и по ним, казалось, старался
угадать его мысли. Что-то униженное, забитое и запуганное выражалось во
всех жестах его, так что он, если позволят сравнение, довольно походил в
эту минуту на того человека, который, за неимением своего платья, оделся в
чужое: рукава лезут наверх, талия почти на затылке, а он то поминутно
оправляет на себе короткий жилетишко, то виляет бочком и сторонится, то
норовит куда-нибудь спрятаться, то заглядывает всем в глаза и
прислушивается, не говорят ли чего люди о его обстоятельствах, не смеются
ли над ним, не стыдятся ли его, - и краснеет человек, и теряется человек, и
страдает амбиция... Господин Голядкин поставил свою шляпу на окно; от
неосторожного движения шляпа его слетела на пол. Гость тотчас же бросился
ее поднимать, счистил всю пыль, бережно поставил на прежнее место, а свою
на полу, возле стула, на краюшке которого смиренно сам поместился. Это
маленькое обстоятельство открыло отчасти глаза господину Голядкину; понял
он, что нужда в нем великая, и потому не стал более затрудняться, как
начать с своим гостем, предоставив это все, как и следовало, ему самому.
Гость же, с своей стороны, тоже не начинал ничего, робел ли, стыдился ли
немножко, или из учтивости ждал начина хозяйского, - неизвестно, разобрать
было трудно. В это время вошел Петрушка, остановился в дверях и уставился
глазами в сторону, совершенно противоположную той, в которой помещались и
гость и барин его.
- Обеда две порции прикажете брать? - проговорил он небрежно и
сипловатым голосом.
- Я, я не знаю... вы - да, возьми, брат, две порции.
Петрушка ушел. Господин Голядкин взглянул на своего гостя. Гость его
покраснел до ушей. Господин Голядкин был добрый человек и потому, по
доброте души своей, тотчас же составил теорию:
"Бедный человек, - думал он, - да и на месте-то всего один день; в
свое время пострадал, вероятно; может быть, только и добра-то, что
приличное платьишко, а самому и пообедать-то нечем. Эк его, какой он
забитый! Ну, ничего; это отчасти и лучше..."
- Извините меня, что я, - начал господин Голядкин, - впрочем,
позвольте узнать, как мне звать вас?
- Я... Я... Яков Петровичем, - почти прошептал гость его, словно
совестясь и стыдясь, словно прощения прося в том, что и его зовут тоже
Яковом Петровичем.
- Яков Петрович! - повторил наш герой, не в силах будучи скрыть своего
смущения.
- Да-с, точно так-с... Тезка вам-с, - отвечал смиренный гость
господина Голядкина, осмеливаясь улыбнуться и сказать что-нибудь
пошутливее. Но тут же оселся назад, приняв вид самый серьезный и немного,
впрочем, смущенный, замечая, что хозяину его теперь не до шуточек.
- Вы... позвольте же вас спросить, по какому случаю имею я честь...
- Зная ваше великодушие и добродетели ваши, - быстро, но робким
голосом прервал его гость, немного приподымаясь со стула, - осмелился я
обратиться к вам и просить