у себе, да и только! На то пошел, да и только! Пусть его
служит! Ну, чудо и странность, там говорят, что сиамские близнецы... Ну, да
зачем их, сиамских-то? положим, они близнецы, но ведь и великие люди подчас
чудаками смотрели. Даже из истории известно, что знаменитый Суворов пел
петухом... Ну, да он там это все из политики; и великие полководцы... да,
впрочем, что ж полководцы? А вот я сам по себе, да только, и знать никого
не хочу, и в невинности моей врага презираю. Не интригант, и этим горжусь.
Чист, прямодушен, опрятен, приятен, незлоблив..."
Вдруг господин Голядкин умолк, осекся и как лист задрожал, даже закрыл
глаза на мгновенье. Надеясь, впрочем, что предмет его страха просто
иллюзия, открыл он наконец глаза и робко покосился направо. Нет, не
иллюзия!.. Рядом с ним семенил утренний знакомец его, улыбался, заглядывал
ему в лицо и, казалось, ждал случая начать разговор. Разговор, впрочем, не
начинался. Оба они прошли шагов пятьдесят таким образом. Все старание
господина Голядкина было как можно плотнее закутаться, зарыться в шинель и
нахлобучить на глаза шляпу до последней возможности. К довершению обиды
даже и шинель и шляпа его приятеля были точно такие же, как будто сейчас с
плеча господина Голядкина.
- Милостивый государь, - произнес наконец наш герой, стараясь говорить
почти шепотом и не глядя на своего приятеля, - мы, кажется, идем по разным
дорогам... Я даже уверен в этом, - сказал он, помолчав немножко. - Наконец,
я уверен, что вы меня поняли совершенно, - довольно строго прибавил он в
заключение.
- Я бы желал, - проговорил наконец приятель господина Голядкина, - я
бы желал... вы, вероятно, великодушно извините меня... я не знаю, к кому
обратиться здесь... мои обстоятельства,- я надеюсь, что вы извините мою
дерзость, - мне даже показалось, что вы, движимые состраданием, принимали
во мне сегодня утром участие. С своей стороны, я с первого взгляда
почувствовал к вам влечение, я... - Тут господин Голядкин мысленно пожелал
своему новому сослуживцу провалиться сквозь землю. - Если бы я смел
надеяться, что вы, Яков Петрович, меня снисходительно изволите выслушать...
- Мы - мы здесь - мы... лучше пойдемте ко мне, - отвечал господин
Голядкин, - мы теперь перейдем на ту сторону Невского, там нам будет
удобнее с вами, а потом переулочком... мы лучше возьмем переулочком.
- Хорошо-с. Пожалуй, возьмем переулочком-с, - робко сказал смиренный
спутник Голядкина, как будто намекая тоном ответа, что где ему разбирать и
что, в его положении, он и переулочком готов удовольствоваться. Что же
касается до господина Голядкина, то он совершенно не понимал, что с ним
делалось. Он не верил себе. Он еще не опомнился от своего изумления.
--------
1 аппробую - одобряю (франц. approbation).
ГЛАВА VII
Опомнился он немного на лестнице, при входе в квартиру свою. "Ах, я
баран-голова! - ругнул он себя мысленно, - ну, куда ж я веду его? Сам я
голову в петлю кладу. Что же подумает Петрушка, увидя нас вместе? Что этот
мерзавец теперь подумать осмелится? а он подозрителен..." Но уже поздно
было раскаиваться; господин Голядкин постучался, дверь отворилась, и
Петрушка начал снимать шинели с гостя и барина. Господин Голядкин посмотрел
вскользь, так только бросил мельком взгляд на Петрушку, стараясь проникнуть
в его физиономию и разгадать его мысли. Но, к величайшему своему удивлению,
увидел он, что служитель его и не думает удивляться и даже, н
служит! Ну, чудо и странность, там говорят, что сиамские близнецы... Ну, да
зачем их, сиамских-то? положим, они близнецы, но ведь и великие люди подчас
чудаками смотрели. Даже из истории известно, что знаменитый Суворов пел
петухом... Ну, да он там это все из политики; и великие полководцы... да,
впрочем, что ж полководцы? А вот я сам по себе, да только, и знать никого
не хочу, и в невинности моей врага презираю. Не интригант, и этим горжусь.
Чист, прямодушен, опрятен, приятен, незлоблив..."
Вдруг господин Голядкин умолк, осекся и как лист задрожал, даже закрыл
глаза на мгновенье. Надеясь, впрочем, что предмет его страха просто
иллюзия, открыл он наконец глаза и робко покосился направо. Нет, не
иллюзия!.. Рядом с ним семенил утренний знакомец его, улыбался, заглядывал
ему в лицо и, казалось, ждал случая начать разговор. Разговор, впрочем, не
начинался. Оба они прошли шагов пятьдесят таким образом. Все старание
господина Голядкина было как можно плотнее закутаться, зарыться в шинель и
нахлобучить на глаза шляпу до последней возможности. К довершению обиды
даже и шинель и шляпа его приятеля были точно такие же, как будто сейчас с
плеча господина Голядкина.
- Милостивый государь, - произнес наконец наш герой, стараясь говорить
почти шепотом и не глядя на своего приятеля, - мы, кажется, идем по разным
дорогам... Я даже уверен в этом, - сказал он, помолчав немножко. - Наконец,
я уверен, что вы меня поняли совершенно, - довольно строго прибавил он в
заключение.
- Я бы желал, - проговорил наконец приятель господина Голядкина, - я
бы желал... вы, вероятно, великодушно извините меня... я не знаю, к кому
обратиться здесь... мои обстоятельства,- я надеюсь, что вы извините мою
дерзость, - мне даже показалось, что вы, движимые состраданием, принимали
во мне сегодня утром участие. С своей стороны, я с первого взгляда
почувствовал к вам влечение, я... - Тут господин Голядкин мысленно пожелал
своему новому сослуживцу провалиться сквозь землю. - Если бы я смел
надеяться, что вы, Яков Петрович, меня снисходительно изволите выслушать...
- Мы - мы здесь - мы... лучше пойдемте ко мне, - отвечал господин
Голядкин, - мы теперь перейдем на ту сторону Невского, там нам будет
удобнее с вами, а потом переулочком... мы лучше возьмем переулочком.
- Хорошо-с. Пожалуй, возьмем переулочком-с, - робко сказал смиренный
спутник Голядкина, как будто намекая тоном ответа, что где ему разбирать и
что, в его положении, он и переулочком готов удовольствоваться. Что же
касается до господина Голядкина, то он совершенно не понимал, что с ним
делалось. Он не верил себе. Он еще не опомнился от своего изумления.
--------
1 аппробую - одобряю (франц. approbation).
ГЛАВА VII
Опомнился он немного на лестнице, при входе в квартиру свою. "Ах, я
баран-голова! - ругнул он себя мысленно, - ну, куда ж я веду его? Сам я
голову в петлю кладу. Что же подумает Петрушка, увидя нас вместе? Что этот
мерзавец теперь подумать осмелится? а он подозрителен..." Но уже поздно
было раскаиваться; господин Голядкин постучался, дверь отворилась, и
Петрушка начал снимать шинели с гостя и барина. Господин Голядкин посмотрел
вскользь, так только бросил мельком взгляд на Петрушку, стараясь проникнуть
в его физиономию и разгадать его мысли. Но, к величайшему своему удивлению,
увидел он, что служитель его и не думает удивляться и даже, н