шается. В самом деле, никто ничего, и не пикнут, разбойники, сидят и
делами занимаются; славно, славно! я доброго человека люблю, любил и всегда
готов уважать... Впрочем, ведь оно и того, как подумать, этот Антон-то
Антонович... доверяться-то страшно: сед чересчур и от старости покачнулся
порядком. Самое, впрочем, славное и громадное дело то, что его
превосходительство ничего не сказали и так пропустили: оно хорошо! одобряю!
Только Андрей-то Филиппович чего ж тут с своими смешками мешается? Ему-то
тут что? Старая петля! всегда на пути моем, всегда черной кошкой норовит
перебежать человеку дорогу, всегда-то поперек да в пику человеку;
человеку-то в пику да поперек..."quot;
Господин Голядкин опять оглянулся кругом и опять оживился надеждой.
Чувствовал он, впрочем, что его все-таки смущает одна отдаленная мысль,
какая-то недобрая мысль. Ему даже пришло было в голову самому как-нибудь
подбиться к чиновникам, забежать вперед зайцем, даже (там как-нибудь при
выходе из должности или подойдя как будто бы за делами) между разговором, и
намекнуть, что вот, дескать, господа, так и так, вот такое-то сходство
разительное, обстоятельство странное, комедия пасквильная, - то есть
подтрунить самому над всем этим да и зондировать таким образом глубину
опасности. А то ведь в тихом-то омуте черти водятся, мысленно заключил наш
герой. Впрочем, господин Голядкин это только подумал; зато одумался
во-время. Понял он, что это значит махнуть далеко. "Натура-то твоя такова!
- сказал он про себя, щелкнув себя легонько по лбу рукою, - сейчас
заиграешь, обрадовался! душа ты правдивая! Нет, уж лучше мы с тобой
потерпим, Яков Петрович, подождем да потерпим!" Тем не менее, и как мы уже
упомянули, господин Голядкин возродился полной надеждой, точно из мертвых
воскрес. "Ничего, - думал он, - словно пятьсот пудов с груди сорвалось!
Ведь вот обстоятельство! А ларчик-то просто ведь открывался. Крылов-то
прав, Крылов-то и прав... дока, петля этот Крылов и баснописец великий! А
что до того, так пусть его служит, пусть его служит себе на здоровье, лишь
бы никому не мешал и никого не затрогивал; пусть его служит, - согласен и
аппробую1!"
А между тем часы проходили, летели, и незаметно стукнуло четыре часа.
Присутствие закрылось; Андрей Филиппович взялся за шляпу, и, как водится,
все последовали его примеру. Господин Голядкин помедлил немножко, нужное
время, и вышел нарочно позже всех, самым последним, когда уже все
разбрелись по разным дорогам. Вышед на улицу, он почувствовал себя, точно в
раю, так, что даже ощутил желание хоть и крюку дать, а пройтись по
Невскому. "Ведь вот судьба! - говорил наш герой, - неожиданный переворот
всего дела. И погодка-то разгулялась, и морозец, и саночки. А мороз-то
годится русскому человеку, славно уживается с морозом русский человек! Я
люблю русского человека. И снежочек и первая пороша, как сказал бы охотник;
вот бы тут зайца по первой пороше! Эхма! да ну, ничего!"
Так-то выражался восторг господина Голядкина, а между тем что-то все
еще щекотало у него в голове, тоска не тоска, - а порой так сердце
насасывало, что господин Голядкин не знал, чем утешить себя. "Впрочем,
подождем-ка мы дня и тогда будем радоваться. А впрочем, ведь что же такое?
Ну, рассудим, посмотрим. Ну, давай рассуждать, молодой друг мой, ну, давай
рассуждать. Ну, такой же, как и ты человек, во-первых, совершенно такой же.
Ну, да что ж тут такого? Коли такой человек, так мне и плакать? Мне-то что?
Я в стороне; свищ
делами занимаются; славно, славно! я доброго человека люблю, любил и всегда
готов уважать... Впрочем, ведь оно и того, как подумать, этот Антон-то
Антонович... доверяться-то страшно: сед чересчур и от старости покачнулся
порядком. Самое, впрочем, славное и громадное дело то, что его
превосходительство ничего не сказали и так пропустили: оно хорошо! одобряю!
Только Андрей-то Филиппович чего ж тут с своими смешками мешается? Ему-то
тут что? Старая петля! всегда на пути моем, всегда черной кошкой норовит
перебежать человеку дорогу, всегда-то поперек да в пику человеку;
человеку-то в пику да поперек..."quot;
Господин Голядкин опять оглянулся кругом и опять оживился надеждой.
Чувствовал он, впрочем, что его все-таки смущает одна отдаленная мысль,
какая-то недобрая мысль. Ему даже пришло было в голову самому как-нибудь
подбиться к чиновникам, забежать вперед зайцем, даже (там как-нибудь при
выходе из должности или подойдя как будто бы за делами) между разговором, и
намекнуть, что вот, дескать, господа, так и так, вот такое-то сходство
разительное, обстоятельство странное, комедия пасквильная, - то есть
подтрунить самому над всем этим да и зондировать таким образом глубину
опасности. А то ведь в тихом-то омуте черти водятся, мысленно заключил наш
герой. Впрочем, господин Голядкин это только подумал; зато одумался
во-время. Понял он, что это значит махнуть далеко. "Натура-то твоя такова!
- сказал он про себя, щелкнув себя легонько по лбу рукою, - сейчас
заиграешь, обрадовался! душа ты правдивая! Нет, уж лучше мы с тобой
потерпим, Яков Петрович, подождем да потерпим!" Тем не менее, и как мы уже
упомянули, господин Голядкин возродился полной надеждой, точно из мертвых
воскрес. "Ничего, - думал он, - словно пятьсот пудов с груди сорвалось!
Ведь вот обстоятельство! А ларчик-то просто ведь открывался. Крылов-то
прав, Крылов-то и прав... дока, петля этот Крылов и баснописец великий! А
что до того, так пусть его служит, пусть его служит себе на здоровье, лишь
бы никому не мешал и никого не затрогивал; пусть его служит, - согласен и
аппробую1!"
А между тем часы проходили, летели, и незаметно стукнуло четыре часа.
Присутствие закрылось; Андрей Филиппович взялся за шляпу, и, как водится,
все последовали его примеру. Господин Голядкин помедлил немножко, нужное
время, и вышел нарочно позже всех, самым последним, когда уже все
разбрелись по разным дорогам. Вышед на улицу, он почувствовал себя, точно в
раю, так, что даже ощутил желание хоть и крюку дать, а пройтись по
Невскому. "Ведь вот судьба! - говорил наш герой, - неожиданный переворот
всего дела. И погодка-то разгулялась, и морозец, и саночки. А мороз-то
годится русскому человеку, славно уживается с морозом русский человек! Я
люблю русского человека. И снежочек и первая пороша, как сказал бы охотник;
вот бы тут зайца по первой пороше! Эхма! да ну, ничего!"
Так-то выражался восторг господина Голядкина, а между тем что-то все
еще щекотало у него в голове, тоска не тоска, - а порой так сердце
насасывало, что господин Голядкин не знал, чем утешить себя. "Впрочем,
подождем-ка мы дня и тогда будем радоваться. А впрочем, ведь что же такое?
Ну, рассудим, посмотрим. Ну, давай рассуждать, молодой друг мой, ну, давай
рассуждать. Ну, такой же, как и ты человек, во-первых, совершенно такой же.
Ну, да что ж тут такого? Коли такой человек, так мне и плакать? Мне-то что?
Я в стороне; свищ