..
- А вы дурак, Алексеич. Ступайте в комнаты, а сюда пришлите подлеца
Семеныча. Нельзя-с, - сказал он учтиво, но решительно обращаясь к господину
Голядкину. - Никак невозможно-с. Просят извинить-с; не могут принять-с.
- Они так и сказали, что не могут принять? - нерешительно спросил
господин Голядкин. - Вы извините, Герасимыч. Отчего же никак невозможно?
- Никак невозможно-с. Я докладывал-с; сказали: проси извинить. Не
могут, дескать, принять-с.
- Отчего же? как же это? как...
- Позвольте, позвольте!..
- Однако как же это так? Так нельзя! Доложите... Как же это так? я на
обед...
- Позвольте, позвольте!..
- А, ну впрочем, это дело другое - извинить просят; однако ж
позвольте, Герасимыч, как это, Герасимыч?
- Позвольте, позвольте! - возразил Герасимыч, весьма решительно
отстраняя рукой господина Голядкина и давая широкую дорогу двум господам,
которые в это самое мгновение входили в прихожую.
Входившие господа были: Андрей Филиппович и племянник его, Владимир
Семенович. Оба они с недоумением посмотрели на господина Голядкина. Андрей
Филиппович хотел было что-то заговорить, но господин Голядкин уже решился;
он уже выходил из прихожей Олсуфия Ивановича, опустив глаза, покраснев,
улыбаясь, с совершенно потерянной физиономией.
- Я зайду после, Герасимыч; я объяснюсь; я надеюсь, что все это не
замедлит своевременно объясниться,- проговорил он на пороге.
- Яков Петрович, Яков Петрович!.. - послышался голос последовавшего за
господином Голядкиным Андрея Филипповича.
Господин Голядкин находился тогда уже на первой забежной площадке. Он
быстро оборотился к Андрею Филипповичу.
- Что вам угодно, Андрей Филиппович? - сказал он довольно решительным
тоном.
- Что это с вами, Яков Петрович? Каким образом?..
- Ничего-с, Андрей Филиппович. Я здесь сам по себе. Это моя частная
жизнь, Андрей Филиппович.
- Что такое-с?
- Я говорю, Андрей Филиппович, что это моя частная жизнь и что здесь,
сколько мне кажется, ничего нельзя найти предосудительного, касательно
официальных отношений моих.
- Как! касательно официальных... Что с вами, сударь такое?
- Ничего, Андрей Филиппович, совершенно ничего; дерзкая девчонка,
больше ничего...
- Что!.. что?! - Андрей Филиппович потерялся от изумления. Господин
Голядкин, который доселе, разговаривая с низу лестницы с Андреем
Филипповичем, смотрел так, что, казалось, готов был ему прыгнуть прямо в
глаза, - видя, что начальник отделения немного смешался, сделал, почти
неведомо себе, шаг вперед. Андрей Филиппович подался назад. Господин
Голядкин переступил еще и еще ступеньку. Андрей Филиппович беспокойно
осмотрелся кругом. Господин Голядкин вдруг быстро поднялся на лестницу. Еще
быстрее прыгнул Андрей Филиппович в комнату и захлопнул дверь за собою.
Господин Голядкин остался один. В глазах у него потемнело. Он сбился совсем
и стоял теперь в каком-то бестолковом раздумье, как будто припоминая о
каком-то тоже крайне бестолковом обстоятельстве, весьма недавно
случившемся. "Эх, эх!" - прошептал он, улыбаясь с натуги. Между тем на
лестнице, внизу, послышались голоса и шаги, вероятно новых гостей,
приглашенных Олсуфием Ивановичем. Господин Голядкин отчасти опомнился,
поскорее поднял повыше свой енотовый воротник, прикрылся им по возможности
и стал, ковыляя, семеня, торопясь и спотыкаясь, сходить с лестницы.
Чувствовал он в себе какое-то ослабление и онемение. Смущение его было в
- А вы дурак, Алексеич. Ступайте в комнаты, а сюда пришлите подлеца
Семеныча. Нельзя-с, - сказал он учтиво, но решительно обращаясь к господину
Голядкину. - Никак невозможно-с. Просят извинить-с; не могут принять-с.
- Они так и сказали, что не могут принять? - нерешительно спросил
господин Голядкин. - Вы извините, Герасимыч. Отчего же никак невозможно?
- Никак невозможно-с. Я докладывал-с; сказали: проси извинить. Не
могут, дескать, принять-с.
- Отчего же? как же это? как...
- Позвольте, позвольте!..
- Однако как же это так? Так нельзя! Доложите... Как же это так? я на
обед...
- Позвольте, позвольте!..
- А, ну впрочем, это дело другое - извинить просят; однако ж
позвольте, Герасимыч, как это, Герасимыч?
- Позвольте, позвольте! - возразил Герасимыч, весьма решительно
отстраняя рукой господина Голядкина и давая широкую дорогу двум господам,
которые в это самое мгновение входили в прихожую.
Входившие господа были: Андрей Филиппович и племянник его, Владимир
Семенович. Оба они с недоумением посмотрели на господина Голядкина. Андрей
Филиппович хотел было что-то заговорить, но господин Голядкин уже решился;
он уже выходил из прихожей Олсуфия Ивановича, опустив глаза, покраснев,
улыбаясь, с совершенно потерянной физиономией.
- Я зайду после, Герасимыч; я объяснюсь; я надеюсь, что все это не
замедлит своевременно объясниться,- проговорил он на пороге.
- Яков Петрович, Яков Петрович!.. - послышался голос последовавшего за
господином Голядкиным Андрея Филипповича.
Господин Голядкин находился тогда уже на первой забежной площадке. Он
быстро оборотился к Андрею Филипповичу.
- Что вам угодно, Андрей Филиппович? - сказал он довольно решительным
тоном.
- Что это с вами, Яков Петрович? Каким образом?..
- Ничего-с, Андрей Филиппович. Я здесь сам по себе. Это моя частная
жизнь, Андрей Филиппович.
- Что такое-с?
- Я говорю, Андрей Филиппович, что это моя частная жизнь и что здесь,
сколько мне кажется, ничего нельзя найти предосудительного, касательно
официальных отношений моих.
- Как! касательно официальных... Что с вами, сударь такое?
- Ничего, Андрей Филиппович, совершенно ничего; дерзкая девчонка,
больше ничего...
- Что!.. что?! - Андрей Филиппович потерялся от изумления. Господин
Голядкин, который доселе, разговаривая с низу лестницы с Андреем
Филипповичем, смотрел так, что, казалось, готов был ему прыгнуть прямо в
глаза, - видя, что начальник отделения немного смешался, сделал, почти
неведомо себе, шаг вперед. Андрей Филиппович подался назад. Господин
Голядкин переступил еще и еще ступеньку. Андрей Филиппович беспокойно
осмотрелся кругом. Господин Голядкин вдруг быстро поднялся на лестницу. Еще
быстрее прыгнул Андрей Филиппович в комнату и захлопнул дверь за собою.
Господин Голядкин остался один. В глазах у него потемнело. Он сбился совсем
и стоял теперь в каком-то бестолковом раздумье, как будто припоминая о
каком-то тоже крайне бестолковом обстоятельстве, весьма недавно
случившемся. "Эх, эх!" - прошептал он, улыбаясь с натуги. Между тем на
лестнице, внизу, послышались голоса и шаги, вероятно новых гостей,
приглашенных Олсуфием Ивановичем. Господин Голядкин отчасти опомнился,
поскорее поднял повыше свой енотовый воротник, прикрылся им по возможности
и стал, ковыляя, семеня, торопясь и спотыкаясь, сходить с лестницы.
Чувствовал он в себе какое-то ослабление и онемение. Смущение его было в