я особенно бы налег на то поразительное и вместе с тем
торжественное мгновение, когда поднялась первая заздравная чаша в честь
царицы праздника. Я изобразил бы вам, во-первых, этих гостей, погруженных в
благоговейное молчание и ожидание, более похожее на демосфеновское
красноречие, чем на молчание. Я изобразил бы вам потом Андрея Филипповича,
как старшего из гостей, имеющего даже некоторое право на первенство,
украшенного сединами и приличными седине орденами, вставшего с места и
поднявшего над головою заздравный бокал с искрометным вином, - вином,
нарочно привозимым из одного отдаленного королевства, чтоб запивать им
подобные мгновения, - вином, более похожим на божественный нектар, чем на
вино. Я изобразил бы вам гостей и счастливых родителей царицы праздника,
поднявших тоже свои бокалы вслед за Андреем Филипповичем и устремивших на
него полные ожидания очи. Я изобразил бы вам, как этот часто поминаемый
Андрей Филиппович, уронив сначала слезу в бокал, проговорил поздравление и
пожелание, провозгласил тост и выпил за здравие... Но, сознаюсь, вполне
сознаюсь, не мог бы я изобразить всего торжества - той минуты, когда сама
царица праздника, Клара Олсуфьевна, краснея, как вешняя роза, румянцем
блаженства и стыдливости, от полноты чувств упала в объятия нежной матери,
как прослезилась нежная мать и как зарыдал при сем случае сам отец,
маститый старец и статский советник Олсуфий Иванович, лишившийся
употребления ног на долговременной службе и вознагражденный судьбою за
таковое усердие капитальцем, домком, деревеньками и красавицей дочерью, -
зарыдал, как ребенок, и провозгласил сквозь слезы, что его
превосходительство благодетельный человек. Я бы не мог, да, именно не мог
бы изобразить вам и неукоснительно последовавшего за сей минутою всеобщего
увлечения сердец - увлечения, ясно выразившегося даже поведением одного
юного регистратора ( который в это мгновение походил более на статского
советника, чем на регистратора), тоже прослезившегося, внимая Андрею
Филипповичу. В свою очередь Андрей Филиппович в это торжественное мгновение
вовсе не походил на коллежского советника и начальника отделения в одном
департаменте, - нет, он казался чем-то другим... я не знаю только, чем
именно, но не коллежским советником. Он был выше! Наконец...о! для чего я
не обладаю тайною слога высокого, сильного, слога торжественного, для
изображения всех этих прекрасных и назидательных моментов человеческой
жизни, как будто нарочно устроенных для доказательства, как иногда
торжествует добродетель над неблагонамеренностью, вольнодумством, пороком и
завистью! Я ничего не скажу, но молча - что будет лучше всякого красноречия
- укажу вам на этого счастливого юношу, вступающего в свою двадцать шестую
весну, - на Владимира Семеновича, племянника Андрея Филипповича, который
встал в свою очередь с места, который провозглашает в свою очередь тост и
на которого устремлены слезящиеся очи родителей царицы праздника, гордые
очи Андрея Филипповича, стыдливые очи самой царицы праздника, восторженные
очи гостей и даже прилично завистливые очи некоторых молодых сослуживцев
этого блестящего юноши. Я не скажу ничего, хотя не могу не заметить, что
все в этом юноше, - который более похож на старца, чем на юношу, говоря в
выгодном для него отношении, - все, начиная с цветущих ланит до самого
асессорского, на нем лежавшего чина, все это в сию торжественную минуту
только что не проговаривало, что, дескать, до такой-то высокой степени
может бла
торжественное мгновение, когда поднялась первая заздравная чаша в честь
царицы праздника. Я изобразил бы вам, во-первых, этих гостей, погруженных в
благоговейное молчание и ожидание, более похожее на демосфеновское
красноречие, чем на молчание. Я изобразил бы вам потом Андрея Филипповича,
как старшего из гостей, имеющего даже некоторое право на первенство,
украшенного сединами и приличными седине орденами, вставшего с места и
поднявшего над головою заздравный бокал с искрометным вином, - вином,
нарочно привозимым из одного отдаленного королевства, чтоб запивать им
подобные мгновения, - вином, более похожим на божественный нектар, чем на
вино. Я изобразил бы вам гостей и счастливых родителей царицы праздника,
поднявших тоже свои бокалы вслед за Андреем Филипповичем и устремивших на
него полные ожидания очи. Я изобразил бы вам, как этот часто поминаемый
Андрей Филиппович, уронив сначала слезу в бокал, проговорил поздравление и
пожелание, провозгласил тост и выпил за здравие... Но, сознаюсь, вполне
сознаюсь, не мог бы я изобразить всего торжества - той минуты, когда сама
царица праздника, Клара Олсуфьевна, краснея, как вешняя роза, румянцем
блаженства и стыдливости, от полноты чувств упала в объятия нежной матери,
как прослезилась нежная мать и как зарыдал при сем случае сам отец,
маститый старец и статский советник Олсуфий Иванович, лишившийся
употребления ног на долговременной службе и вознагражденный судьбою за
таковое усердие капитальцем, домком, деревеньками и красавицей дочерью, -
зарыдал, как ребенок, и провозгласил сквозь слезы, что его
превосходительство благодетельный человек. Я бы не мог, да, именно не мог
бы изобразить вам и неукоснительно последовавшего за сей минутою всеобщего
увлечения сердец - увлечения, ясно выразившегося даже поведением одного
юного регистратора ( который в это мгновение походил более на статского
советника, чем на регистратора), тоже прослезившегося, внимая Андрею
Филипповичу. В свою очередь Андрей Филиппович в это торжественное мгновение
вовсе не походил на коллежского советника и начальника отделения в одном
департаменте, - нет, он казался чем-то другим... я не знаю только, чем
именно, но не коллежским советником. Он был выше! Наконец...о! для чего я
не обладаю тайною слога высокого, сильного, слога торжественного, для
изображения всех этих прекрасных и назидательных моментов человеческой
жизни, как будто нарочно устроенных для доказательства, как иногда
торжествует добродетель над неблагонамеренностью, вольнодумством, пороком и
завистью! Я ничего не скажу, но молча - что будет лучше всякого красноречия
- укажу вам на этого счастливого юношу, вступающего в свою двадцать шестую
весну, - на Владимира Семеновича, племянника Андрея Филипповича, который
встал в свою очередь с места, который провозглашает в свою очередь тост и
на которого устремлены слезящиеся очи родителей царицы праздника, гордые
очи Андрея Филипповича, стыдливые очи самой царицы праздника, восторженные
очи гостей и даже прилично завистливые очи некоторых молодых сослуживцев
этого блестящего юноши. Я не скажу ничего, хотя не могу не заметить, что
все в этом юноше, - который более похож на старца, чем на юношу, говоря в
выгодном для него отношении, - все, начиная с цветущих ланит до самого
асессорского, на нем лежавшего чина, все это в сию торжественную минуту
только что не проговаривало, что, дескать, до такой-то высокой степени
может бла