теперь удалиться...
Господин Голядкин остановился. Так как господа регистраторы были
теперь удовлетворены вполне, то вдруг оба крайне неучтиво покатились со
смеха. Господин Голядкин вспыхнул.
- Смейтесь, господа, смейтесь покамест! Поживете - увидите, - сказал
он с чувством оскорбленного достоинства, взяв свою шляпу и ретируясь к
дверям.
- Но скажу более, господа,- прибавил он, обращаясь в последний раз к
господам регистраторам, - скажу более - оба вы здесь со мной глаз на глаз.
Вот, господа, мои правила: не удастся - креплюсь, удастся - держусь и во
всяком случае никого не подкапываю. Не интригант - и этим горжусь. В
дипломаты бы я не годился. Говорят еще, господа, что птица сама летит на
охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это
еще вопрос, господа!
Господин Голядкин красноречиво умолк и с самой значительной миной, то
есть подняв брови и сжав губы донельзя, раскланялся с господами чиновниками
и потом вышел, оставя их в крайнем изумлении.
- Куда прикажете? - спросил довольно сурово Петрушка, которому уже
наскучило, вероятно, таскаться по холоду. - Куда прикажете? - спросил он
господина Голядкина, встречая его страшный, все уничтожающий взгляд,
которым герой наш уже два раза обеспечивал себя в это утро и к которому
прибегнул теперь в третий раз, сходя с лестницы.
- К Измайловскому мосту.
- К Измайловскому мосту! Пошел!
"Обед у них начинается не раньше как в пятом или даже в пять часов, -
думал господин Голядкин, - не рано ль теперь? Впрочем, ведь я могу и
пораньше; да к тому же и семейный обед. Я этак могу сан-фасон1, как между
порядочными людьми говорится. Отчего же бы мне нельзя сан-фасон? Медведь
наш тоже говорил, что будет все сан-фасон, а потому и я тоже..." Так думал
господин Голядкин; а между тем волнение его все более и более
увеличивалось. Заметно было, что он готовится к чему-то весьма
хлопотливому, чтоб не сказать более, шептал про себя, жестикулировал правой
рукой,беспрерывно поглядывал в окна кареты, так что, смотря теперь на
господина Голядкина, право бы никто не сказал, что он сбирается хорошо
пообедать, запросто, да еще в своем семейном кругу, - сан-фасон, как между
порядочными людьми говорится. Наконец у самого Измайловского моста господин
Голядкин указал на один дом; карета с громом вкатилась в ворота и
остановилась у подъезда правого фаса. Заметив одну женскую фигуру в окне
второго этажа, господин Голядкин послал ей рукой поцелуй. Впрочем, он не
знал сам, что делает, потому что решительно был ни жив ни мертв в эту
минуту. Из кареты он вышел бледный, растерянный; взошел на крыльцо, снял
свою шляпу, машинально оправился и, чувствуя, впрочем, маленькую дрожь в
коленках, пустился по лестнице.
- Олсуфий Иванович? - спросил он отворившего ему человека.
- Дома-с, то есть нет-с, их нет дома-с.
- Как? что ты, мой милый? Я - я на обед, братец. Ведь ты меня знаешь?
-Как не знать-с! Принимать вас не велено-с.
- Ты... ты,братец... ты, верно, ошибаешься, братец. Это я. Я, братец,
приглашен; я на обед, - проговорил господин Голядкин, сбросив шинель и
показывая очевидное намерение отправиться в комнаты.
- Позвольте-с, нельзя-с. Не велено принимать-с, вам отказывать велено.
Вот как!
Господин Голядкин побледнел. В это самое время дверь из внутренних
комнат отворилась и вошел Герасимыч, старый камердинер Олсуфия Ивановича.
- Вот они, Емельян Герасимович, войти хотят, а я.
Господин Голядкин остановился. Так как господа регистраторы были
теперь удовлетворены вполне, то вдруг оба крайне неучтиво покатились со
смеха. Господин Голядкин вспыхнул.
- Смейтесь, господа, смейтесь покамест! Поживете - увидите, - сказал
он с чувством оскорбленного достоинства, взяв свою шляпу и ретируясь к
дверям.
- Но скажу более, господа,- прибавил он, обращаясь в последний раз к
господам регистраторам, - скажу более - оба вы здесь со мной глаз на глаз.
Вот, господа, мои правила: не удастся - креплюсь, удастся - держусь и во
всяком случае никого не подкапываю. Не интригант - и этим горжусь. В
дипломаты бы я не годился. Говорят еще, господа, что птица сама летит на
охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это
еще вопрос, господа!
Господин Голядкин красноречиво умолк и с самой значительной миной, то
есть подняв брови и сжав губы донельзя, раскланялся с господами чиновниками
и потом вышел, оставя их в крайнем изумлении.
- Куда прикажете? - спросил довольно сурово Петрушка, которому уже
наскучило, вероятно, таскаться по холоду. - Куда прикажете? - спросил он
господина Голядкина, встречая его страшный, все уничтожающий взгляд,
которым герой наш уже два раза обеспечивал себя в это утро и к которому
прибегнул теперь в третий раз, сходя с лестницы.
- К Измайловскому мосту.
- К Измайловскому мосту! Пошел!
"Обед у них начинается не раньше как в пятом или даже в пять часов, -
думал господин Голядкин, - не рано ль теперь? Впрочем, ведь я могу и
пораньше; да к тому же и семейный обед. Я этак могу сан-фасон1, как между
порядочными людьми говорится. Отчего же бы мне нельзя сан-фасон? Медведь
наш тоже говорил, что будет все сан-фасон, а потому и я тоже..." Так думал
господин Голядкин; а между тем волнение его все более и более
увеличивалось. Заметно было, что он готовится к чему-то весьма
хлопотливому, чтоб не сказать более, шептал про себя, жестикулировал правой
рукой,беспрерывно поглядывал в окна кареты, так что, смотря теперь на
господина Голядкина, право бы никто не сказал, что он сбирается хорошо
пообедать, запросто, да еще в своем семейном кругу, - сан-фасон, как между
порядочными людьми говорится. Наконец у самого Измайловского моста господин
Голядкин указал на один дом; карета с громом вкатилась в ворота и
остановилась у подъезда правого фаса. Заметив одну женскую фигуру в окне
второго этажа, господин Голядкин послал ей рукой поцелуй. Впрочем, он не
знал сам, что делает, потому что решительно был ни жив ни мертв в эту
минуту. Из кареты он вышел бледный, растерянный; взошел на крыльцо, снял
свою шляпу, машинально оправился и, чувствуя, впрочем, маленькую дрожь в
коленках, пустился по лестнице.
- Олсуфий Иванович? - спросил он отворившего ему человека.
- Дома-с, то есть нет-с, их нет дома-с.
- Как? что ты, мой милый? Я - я на обед, братец. Ведь ты меня знаешь?
-Как не знать-с! Принимать вас не велено-с.
- Ты... ты,братец... ты, верно, ошибаешься, братец. Это я. Я, братец,
приглашен; я на обед, - проговорил господин Голядкин, сбросив шинель и
показывая очевидное намерение отправиться в комнаты.
- Позвольте-с, нельзя-с. Не велено принимать-с, вам отказывать велено.
Вот как!
Господин Голядкин побледнел. В это самое время дверь из внутренних
комнат отворилась и вошел Герасимыч, старый камердинер Олсуфия Ивановича.
- Вот они, Емельян Герасимович, войти хотят, а я.