давал потом свой разговор с нею Клавдии
Петровне. Расспросив коротко о том, как он отвез вчера "дево'чку", Марья
Сысоевна тотчас же пустилась в рассказы о Павле Павловиче. По ее словам,
"не будь только робеночка, давно бы она его выжила. Его и из гостиницы сюда
выжили, потому что очень уж безобразничал. Ну, не грех ли, с собой девку
ночью привел, когда тут же робеночек с понятием! Кричит: "Это вот тебе
будет мать, коли я того захочу!" Так верите ли, чего уж девка, а и та ему
плюнула в харю. Кричит: "Ты, говорит, мне не дочь, в... док".
- Что вы? - испугался Вельчанинов.
- Сама слышала. Оно хоть и пьяный человек, ровно как в бесчувствии, да
все же при робенке не годится; хоть и малолеток, а все умом про себя
дойдет! Плачет дев`очка, совсем, вижу, замучилась. А намедни тут на дворе у
нас грех вышел: комиссар, что ли, люди сказывали, номер в гостинице с
вечера занял, а к утру и повесился. Сказывали, деньги прогулял. Народ
сбежался, Павла-то Павловича самого дома нет, а робенок без призору ходит,
гляжу, и она там в коридоре меж народом, да из-за других и выглядывает,
чудно так на висельника-то глядит. Я ее поскорей сюда отвела. Что ж ты
думаешь, - вся дрожью дрожит, почернела вся, и только что привела - она и
грохнулась. Билась-билась, насилу очнулась. Родимчик, что ли, а с того часу
и хворать начала. Узнал он, пришел - исщипал ее всю - потому он не то чтобы
драться, а все больше щипится, а потом нахлестался винища-то, пришел да и
пужает ее: "Я, говорит, тоже повешусь, от тебя повешусь; вот на этом самом,
говорит, шнурке, на сторе повешусь"; и петлю при ней делает. А та-то себя
не помнит - кричит, ручонками его обхватила: "Не буду, кричит, никогда не
буду". Жалость!
Вельчанинов хотя и ожидал кой-чего очень странного, но эти рассказы
его так поразили, что он даже и не поверил. Марья Сысоевна много еще
рассказывала; был, например, один случай, что если бы не Марья Сысоевна, то
Лиза из окна бы, может, выбросилась. Он вышел из номера сам точно пьяный.
"Я убью его палкой, как собаку, по голове!" - мерещилось ему. И он долго
повторял это про себя.
Он нанял коляску и отправился к Погорельцевым. Еще не выезжая из
города, коляска принуждена была остановиться на перекрестке, у мостика
через канаву, через который пробиралась большая похоронная процессия. И с
той и с другой стороны моста стеснилось несколько поджидавших экипажей;
останавливался и народ. Похороны были богатые, и поезд провожавших карет
был очень длинен, и вот в окошке одной из этих провожавших карет мелькнуло
вдруг перед Вельчаниновым лицо Павла Павловича. Он не поверил бы, если бы
Павел Павлович не выставился сам из окна и не закивал ему улыбаясь.
По-видимому, он ужасно был рад, что узнал Вельчанинова; даже начал делать
из кареты ручкой. Вельчанинов выскочил из коляски и, несмотря на тесноту,
на городовых и на то что карета Павла Павловича въезжала уже на мост,
подбежал к самому окошку. Павел Павлович сидел один.
- Что с вами, - закричал Вельчанинов, - зачем вы не пришли? как вы
здесь?
- Долг отдаю-с, - не кричите, не кричите, - долг отдаю, - захихикал
Павел Павлович, весело прищуриваясь, - бренные останки истинного друга
провожаю, Степана Михайловича.
- Нелепость это все, пьяный вы, безумный человек! - еще сильнее
прокричал озадаченный было на миг Вельчанинов. - Выходите сейчас и садитесь
со мной; сейчас!
- Не могу-с, долг-с...
- Я вас вытащу! - вопил Вельчанинов.
Петровне. Расспросив коротко о том, как он отвез вчера "дево'чку", Марья
Сысоевна тотчас же пустилась в рассказы о Павле Павловиче. По ее словам,
"не будь только робеночка, давно бы она его выжила. Его и из гостиницы сюда
выжили, потому что очень уж безобразничал. Ну, не грех ли, с собой девку
ночью привел, когда тут же робеночек с понятием! Кричит: "Это вот тебе
будет мать, коли я того захочу!" Так верите ли, чего уж девка, а и та ему
плюнула в харю. Кричит: "Ты, говорит, мне не дочь, в... док".
- Что вы? - испугался Вельчанинов.
- Сама слышала. Оно хоть и пьяный человек, ровно как в бесчувствии, да
все же при робенке не годится; хоть и малолеток, а все умом про себя
дойдет! Плачет дев`очка, совсем, вижу, замучилась. А намедни тут на дворе у
нас грех вышел: комиссар, что ли, люди сказывали, номер в гостинице с
вечера занял, а к утру и повесился. Сказывали, деньги прогулял. Народ
сбежался, Павла-то Павловича самого дома нет, а робенок без призору ходит,
гляжу, и она там в коридоре меж народом, да из-за других и выглядывает,
чудно так на висельника-то глядит. Я ее поскорей сюда отвела. Что ж ты
думаешь, - вся дрожью дрожит, почернела вся, и только что привела - она и
грохнулась. Билась-билась, насилу очнулась. Родимчик, что ли, а с того часу
и хворать начала. Узнал он, пришел - исщипал ее всю - потому он не то чтобы
драться, а все больше щипится, а потом нахлестался винища-то, пришел да и
пужает ее: "Я, говорит, тоже повешусь, от тебя повешусь; вот на этом самом,
говорит, шнурке, на сторе повешусь"; и петлю при ней делает. А та-то себя
не помнит - кричит, ручонками его обхватила: "Не буду, кричит, никогда не
буду". Жалость!
Вельчанинов хотя и ожидал кой-чего очень странного, но эти рассказы
его так поразили, что он даже и не поверил. Марья Сысоевна много еще
рассказывала; был, например, один случай, что если бы не Марья Сысоевна, то
Лиза из окна бы, может, выбросилась. Он вышел из номера сам точно пьяный.
"Я убью его палкой, как собаку, по голове!" - мерещилось ему. И он долго
повторял это про себя.
Он нанял коляску и отправился к Погорельцевым. Еще не выезжая из
города, коляска принуждена была остановиться на перекрестке, у мостика
через канаву, через который пробиралась большая похоронная процессия. И с
той и с другой стороны моста стеснилось несколько поджидавших экипажей;
останавливался и народ. Похороны были богатые, и поезд провожавших карет
был очень длинен, и вот в окошке одной из этих провожавших карет мелькнуло
вдруг перед Вельчаниновым лицо Павла Павловича. Он не поверил бы, если бы
Павел Павлович не выставился сам из окна и не закивал ему улыбаясь.
По-видимому, он ужасно был рад, что узнал Вельчанинова; даже начал делать
из кареты ручкой. Вельчанинов выскочил из коляски и, несмотря на тесноту,
на городовых и на то что карета Павла Павловича въезжала уже на мост,
подбежал к самому окошку. Павел Павлович сидел один.
- Что с вами, - закричал Вельчанинов, - зачем вы не пришли? как вы
здесь?
- Долг отдаю-с, - не кричите, не кричите, - долг отдаю, - захихикал
Павел Павлович, весело прищуриваясь, - бренные останки истинного друга
провожаю, Степана Михайловича.
- Нелепость это все, пьяный вы, безумный человек! - еще сильнее
прокричал озадаченный было на миг Вельчанинов. - Выходите сейчас и садитесь
со мной; сейчас!
- Не могу-с, долг-с...
- Я вас вытащу! - вопил Вельчанинов.