и заходил тогда о
здоровье наведаться. Завтра вынос и погребение, уж в гробике лежит-с. Гроб
обит бархатом цвету масака, позумент золотой... от нервной горячки помер-с.
Допустили, допустили, созерцал черты! Объявил при входе, что истинным
другом считался, потому и допустили. Что ж он со мной изволил теперь
сотворить, истинный-то и шестилетний друг, я вас спрашиваю? Я, может,
единственно для него одного и в Петербург ехал!
- Да за что же вы на него-то сердитесь, - засмеялся Вельчанинов, -
ведь он же не нарочно умер!
- Да ведь я и сожалея говорю; друг-то драгоценный; ведь он вот что для
меня значил-с.
И Павел Павлович вдруг, совсем неожиданно, сделал двумя пальцами рога
над своим лысым лбом и тихо, продолжительно захихикал. Он просидел так, с
рогами и хихикая, целые полминуты, с каким-то упоением самой ехидной
наглости смотря в глаза Вельчанинову. Тот остолбенел как бы при виде
какого-то призрака. Но столбняк его продолжался лишь одно только самое
маленькое мгновение; насмешливая и до наглости спокойная улыбка неторопливо
появилась на его губах.
- Это что ж такое означало? - спросил он небрежно, растягивая слова.
- Это означало рога-с, - отрезал Павел Павлович, отнимая наконец свои
пальцы от лба.
- То есть... ваши рога?
- Мои собственные, благоприобретенные! - ужасно скверно скривился
опять Павел Павлович.
Оба помолчали.
- Храбрый вы, однако же, человек! - проговорил Вельчанинов.
- Это оттого, что я рога-то вам показал? Знаете ли что, Алексей
Иванович, вы бы меня лучше чем-нибудь угостили! Ведь угощал же я вас в Т.,
целый год-с, каждый божий день-с... Пошлите-ка за бутылочкой, в горле
пересохло.
- С удовольствием; вы бы давно сказали. Вам чего?
- Да что: вам, говорите: нам; вместе ведь выпьем, неужто нет? - с
вызовом, но в то же время и с странным каким-то беспокойством засматривал
ему в глаза Павел Павлович.
- Шампанского?
- А то чего же? До водки еще черед не дошел-с...
Вельчанинов неторопливо встал, позвонил вниз Мавру и распорядился.
- На радость веселой встречи-с, после девятилетней разлуки, - ненужно
и неудачно подхихикивал Павел Павлович, - теперь вы, и один уж только вы, у
меня и остались истинным другом-с! Нет Степана Михайловича Багаутова! Это
как у поэта:
Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Ферсит!
И при слове "Ферсит" он пальцем ткнул себе в грудь. "Да ты, свинья,
объяснился бы скорее, а намеков я не люблю", - думал про себя Вельчанинов.
Злоба кипела в нем, и он давно уже едва себя сдерживал.
- Вы мне вот что скажите, - начал он досадливо, - если вы так прямо
обвиняете Степана Михайловича (он уже теперь не назвал его просто
Багаутовым), то ведь вам же, кажется, радость, что обидчик ваш умер; чего ж
вы злитесь?
- Какая же радость-с? Почему же радость?
- Я по вашим чувствам сужу.
- Хе-хе, на этот счет вы в моих чувствах ошибаетесь-с, по изречению
одного мудреца: "Хорош враг мертвый, но еще лучше живой", хи-хи!
- Да вы живого-то лет пять, я думаю, каждый день видели, было время
наглядеться, - злобно и нагло заметил Вельчанинов.
- А разве тогда... разве я тогда знал-с? - вскинулся вдруг Павел
Павлович, опять точно из-за угла выскочил, даже как бы с какою-то радостью,
что ему наконец сделали вопрос, которого он так давно ожидал. - За кого же
вы меня, Алексей Иванович, стало быть, почитает
здоровье наведаться. Завтра вынос и погребение, уж в гробике лежит-с. Гроб
обит бархатом цвету масака, позумент золотой... от нервной горячки помер-с.
Допустили, допустили, созерцал черты! Объявил при входе, что истинным
другом считался, потому и допустили. Что ж он со мной изволил теперь
сотворить, истинный-то и шестилетний друг, я вас спрашиваю? Я, может,
единственно для него одного и в Петербург ехал!
- Да за что же вы на него-то сердитесь, - засмеялся Вельчанинов, -
ведь он же не нарочно умер!
- Да ведь я и сожалея говорю; друг-то драгоценный; ведь он вот что для
меня значил-с.
И Павел Павлович вдруг, совсем неожиданно, сделал двумя пальцами рога
над своим лысым лбом и тихо, продолжительно захихикал. Он просидел так, с
рогами и хихикая, целые полминуты, с каким-то упоением самой ехидной
наглости смотря в глаза Вельчанинову. Тот остолбенел как бы при виде
какого-то призрака. Но столбняк его продолжался лишь одно только самое
маленькое мгновение; насмешливая и до наглости спокойная улыбка неторопливо
появилась на его губах.
- Это что ж такое означало? - спросил он небрежно, растягивая слова.
- Это означало рога-с, - отрезал Павел Павлович, отнимая наконец свои
пальцы от лба.
- То есть... ваши рога?
- Мои собственные, благоприобретенные! - ужасно скверно скривился
опять Павел Павлович.
Оба помолчали.
- Храбрый вы, однако же, человек! - проговорил Вельчанинов.
- Это оттого, что я рога-то вам показал? Знаете ли что, Алексей
Иванович, вы бы меня лучше чем-нибудь угостили! Ведь угощал же я вас в Т.,
целый год-с, каждый божий день-с... Пошлите-ка за бутылочкой, в горле
пересохло.
- С удовольствием; вы бы давно сказали. Вам чего?
- Да что: вам, говорите: нам; вместе ведь выпьем, неужто нет? - с
вызовом, но в то же время и с странным каким-то беспокойством засматривал
ему в глаза Павел Павлович.
- Шампанского?
- А то чего же? До водки еще черед не дошел-с...
Вельчанинов неторопливо встал, позвонил вниз Мавру и распорядился.
- На радость веселой встречи-с, после девятилетней разлуки, - ненужно
и неудачно подхихикивал Павел Павлович, - теперь вы, и один уж только вы, у
меня и остались истинным другом-с! Нет Степана Михайловича Багаутова! Это
как у поэта:
Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Ферсит!
И при слове "Ферсит" он пальцем ткнул себе в грудь. "Да ты, свинья,
объяснился бы скорее, а намеков я не люблю", - думал про себя Вельчанинов.
Злоба кипела в нем, и он давно уже едва себя сдерживал.
- Вы мне вот что скажите, - начал он досадливо, - если вы так прямо
обвиняете Степана Михайловича (он уже теперь не назвал его просто
Багаутовым), то ведь вам же, кажется, радость, что обидчик ваш умер; чего ж
вы злитесь?
- Какая же радость-с? Почему же радость?
- Я по вашим чувствам сужу.
- Хе-хе, на этот счет вы в моих чувствах ошибаетесь-с, по изречению
одного мудреца: "Хорош враг мертвый, но еще лучше живой", хи-хи!
- Да вы живого-то лет пять, я думаю, каждый день видели, было время
наглядеться, - злобно и нагло заметил Вельчанинов.
- А разве тогда... разве я тогда знал-с? - вскинулся вдруг Павел
Павлович, опять точно из-за угла выскочил, даже как бы с какою-то радостью,
что ему наконец сделали вопрос, которого он так давно ожидал. - За кого же
вы меня, Алексей Иванович, стало быть, почитает