льчанинова и тем дороже для него, что, может
быть, единственно только тут это и было. Здесь, в этой семье, он был прост,
наивен, добр, нянчил детей, не ломался никогда, сознавался во всем и
исповедовался во всем. Он клялся не раз Погорельцевым, что поживет еще
немного в свете, а там переедет к ним совсем и станет жить с ними, уже не
разлучаясь. Про себя он думал об этом намерении вовсе не шутя.
Он довольно подробно изложил им о Лизе все, что было надо; но
достаточно было одной его просьбы, безо всяких особенных изложений. Клавдия
Петровна расцеловала "сиротку" и обещала сделать все с своей стороны. Дети
подхватили Лизу и увели играть в сад. Через полчаса живого разговора
Вельчанинов встал и стал прощаться. Он был в таком нетерпении, что всем это
стало заметно. Все удивились; не был три недели и теперь уезжает через
полчаса. Он смеялся и клялся, что приедет завтра. Ему заметили, что он в
слишком сильном волнении; он вдруг взял за руки Клавдию Петровну и под
предлогом, что забыл сказать что-то очень важное, отвел ее в другую
комнату.
- Помните вы, что я вам говорил, - вам одной, и чего даже муж ваш не
знает, - о т-ском годе моей жизни?
- Слишком помню; вы часто об этом говорили.
- Я не говорил, а я исповедовался, и вам одной, вам одной! Я никогда
не называл вам фамилии этой женщины; она - Трусоцкая, жена этого
Трусоцкого. Это она умерла, а Лиза, ее дочь, - моя дочь!
- Это наверно? Вы не ошибаетесь? - спросила Клавдия Петровна с
некоторым волнением.
- Совершенно, совершенно не ошибаюсь! - восторженно проговорил
Вельчанинов.
И он рассказал сколько мог вкратце, спеша и волнуясь ужасно, - все.
Клавдия Петровна и прежде знала это все, но фамилии этой дамы не знала.
Вельчанинову до того становилось всегда страшно при одной мысли, что
кто-нибудь из знающих его встретит когда-нибудь m-me Трусоцкую и подумает,
что он мог так любить эту женщину, что даже Клавдии Петровне, единственному
своему другу, он не посмел открыть до сих пор имени "этой женщины".
- И отец ничего не знает? - спросила та, выслушав рассказ.
- Н-нет, он знает... Это-то меня и мучит, что я еще не разглядел тут
всего! - горячо продолжал Вельчанинов. - Он знает, знает; я это заметил
сегодня и вчера. Но мне надо знать, сколько именно он тут знает? Я потому и
спешу теперь. Сегодня вечером он придет. Недоумеваю, впрочем, откуда бы ему
знать, - то есть все-то знать? Про Багаутова он знает все, в этом нет
сомнения. Но про меня? Вы знаете, как в этом случае жены умеют заверить
своих мужей! Сойди сам ангел с небеси - муж и тому не поверит, а поверит
ей! Не качайте головой, не осуждайте меня, я сам себя осуждаю и осудил во
всем давно, давно!.. Видите, давеча у него я до того был уверен, что он
знает все, что компрометировал перед ним себя сам. Верите ли: мне так
стыдно и тяжело, что я его вчера так грубо встретил. (Я вам потом все еще
подробнее расскажу!) Он и зашел вчера ко мне из непобедимого злобного
желания дать мне знать, что он знает свою обиду и что ему известен обидчик!
Вот вся причина его глупого прихода в пьяном виде. Но это так естественно с
его стороны! Он именно зашел укорить! Вообще я слишком горячо вел это
давеча и вчера! Неосторожно, глупо! Сам себя ему выдал! Зачем он в такую
расстроенную минуту подъехал? Говорю же вам, что он даже Лизу мучил, мучил
ребенка, и, наверно, тоже, чтоб укорить, чтоб зло сорвать хоть на ребенке!
Да, он озлоблен, - как он ни ничтожен,
быть, единственно только тут это и было. Здесь, в этой семье, он был прост,
наивен, добр, нянчил детей, не ломался никогда, сознавался во всем и
исповедовался во всем. Он клялся не раз Погорельцевым, что поживет еще
немного в свете, а там переедет к ним совсем и станет жить с ними, уже не
разлучаясь. Про себя он думал об этом намерении вовсе не шутя.
Он довольно подробно изложил им о Лизе все, что было надо; но
достаточно было одной его просьбы, безо всяких особенных изложений. Клавдия
Петровна расцеловала "сиротку" и обещала сделать все с своей стороны. Дети
подхватили Лизу и увели играть в сад. Через полчаса живого разговора
Вельчанинов встал и стал прощаться. Он был в таком нетерпении, что всем это
стало заметно. Все удивились; не был три недели и теперь уезжает через
полчаса. Он смеялся и клялся, что приедет завтра. Ему заметили, что он в
слишком сильном волнении; он вдруг взял за руки Клавдию Петровну и под
предлогом, что забыл сказать что-то очень важное, отвел ее в другую
комнату.
- Помните вы, что я вам говорил, - вам одной, и чего даже муж ваш не
знает, - о т-ском годе моей жизни?
- Слишком помню; вы часто об этом говорили.
- Я не говорил, а я исповедовался, и вам одной, вам одной! Я никогда
не называл вам фамилии этой женщины; она - Трусоцкая, жена этого
Трусоцкого. Это она умерла, а Лиза, ее дочь, - моя дочь!
- Это наверно? Вы не ошибаетесь? - спросила Клавдия Петровна с
некоторым волнением.
- Совершенно, совершенно не ошибаюсь! - восторженно проговорил
Вельчанинов.
И он рассказал сколько мог вкратце, спеша и волнуясь ужасно, - все.
Клавдия Петровна и прежде знала это все, но фамилии этой дамы не знала.
Вельчанинову до того становилось всегда страшно при одной мысли, что
кто-нибудь из знающих его встретит когда-нибудь m-me Трусоцкую и подумает,
что он мог так любить эту женщину, что даже Клавдии Петровне, единственному
своему другу, он не посмел открыть до сих пор имени "этой женщины".
- И отец ничего не знает? - спросила та, выслушав рассказ.
- Н-нет, он знает... Это-то меня и мучит, что я еще не разглядел тут
всего! - горячо продолжал Вельчанинов. - Он знает, знает; я это заметил
сегодня и вчера. Но мне надо знать, сколько именно он тут знает? Я потому и
спешу теперь. Сегодня вечером он придет. Недоумеваю, впрочем, откуда бы ему
знать, - то есть все-то знать? Про Багаутова он знает все, в этом нет
сомнения. Но про меня? Вы знаете, как в этом случае жены умеют заверить
своих мужей! Сойди сам ангел с небеси - муж и тому не поверит, а поверит
ей! Не качайте головой, не осуждайте меня, я сам себя осуждаю и осудил во
всем давно, давно!.. Видите, давеча у него я до того был уверен, что он
знает все, что компрометировал перед ним себя сам. Верите ли: мне так
стыдно и тяжело, что я его вчера так грубо встретил. (Я вам потом все еще
подробнее расскажу!) Он и зашел вчера ко мне из непобедимого злобного
желания дать мне знать, что он знает свою обиду и что ему известен обидчик!
Вот вся причина его глупого прихода в пьяном виде. Но это так естественно с
его стороны! Он именно зашел укорить! Вообще я слишком горячо вел это
давеча и вчера! Неосторожно, глупо! Сам себя ему выдал! Зачем он в такую
расстроенную минуту подъехал? Говорю же вам, что он даже Лизу мучил, мучил
ребенка, и, наверно, тоже, чтоб укорить, чтоб зло сорвать хоть на ребенке!
Да, он озлоблен, - как он ни ничтожен,