же Павлович иногда с некоторым жаром.
Т-ская связь порвалась вдруг, достигнув со стороны Вельчанинова самого
полного верха и даже почти безумия. Его просто и вдруг прогнали, хотя все
устроилось так, что он уехал совершенно не ведая, что уже выброшен, "как
старый, негодный башмак". Тут в Т., месяца за полтора до его отбытия,
появился один молоденький артиллерийский офицерик, только что выпущенный из
корпуса, и повадился ездить к Трусоцким; вместо троих очутилось четверо.
Наталья Васильевна принимала мальчика благосклонно, но обращалась с ним как
с мальчиком. Вельчанинову было решительно ничего невдомек, да и не до того
ему было тогда, так как ему вдруг объявили о необходимости разлуки. Одною
из сотни причин для непременного и скорейшего его отъезда, выставленных
Натальей Васильевной, была и та, что ей показалось, будто она беременна; а
потому и естественно, что ему надо непременно и сейчас же скрыться хоть
месяца на три или на четыре, чтобы через девять месяцев мужу труднее было в
чем-нибудь усумниться, если б и вышла потом какая-нибудь клевета. Аргумент
был довольно натянутый. После бурного предложения Вельчанинова бежать в
Париж или в Америку он уехал один в Петербург, "без сомнения, на одну
только минутку", то есть не более как на три месяца, иначе он не уехал бы
ни за что, несмотря ни на какие причины и аргументы. Ровно через два месяца
он получил в Петербурге от Натальи Васильевны письмо с просьбою не
приезжать никогда, потому что она уже любила другого; про беременность же
свою уведомляла, что она ошиблась. Уведомление об ошибке было лишнее, ему
все уже было ясно: он вспомнил про офицерика. Тем дело и кончилось
навсегда. Слышал как-то он потом, уже несколько лет спустя, что там
очутился Багаутов и пробыл целые пять лет. Такую безмерную
продолжительность связи он объяснил себе, между прочим, и тем, что Наталья
Васильевна, верно, уже сильно постарела, а потому и сама стала привязчивее.
Он просидел на своей кровати почти час; наконец опомнился, позвонил
Мавру с кофеем, выпил наскоро, оделся и ровно в одиннадцать часов
отправился к Покрову отыскивать Покровскую гостиницу. Насчет собственно
Покровской гостиницы в нем сформировалось теперь особое, уже утрешнее
впечатление. Между прочим, ему было даже несколько совестно за вчерашнее
свое обращение с Павлом Павловичем, и это надо было теперь разрешить.
Всю вчерашнюю фантасмагорию с замком у дверей он объяснял
случайностию, пьяным видом Павла Павловича и, пожалуй, еще кое-чем, но, в
сущности, не совсем точно знал, зачем он идет теперь завязывать какие-то
новые отношения с прежним мужем, тогда как все так естественно и само собою
между ними покончилось. Его что-то влекло; было тут какое-то особое
впечатление, и вследствие этого впечатления его влекло...
V
ЛИЗА
Павел Павлович "удирать" и не думал, да и бог знает для чего
Вельчанинов ему сделал вчера этот вопрос; подлинно сам был в затмении. По
первому спросу в мелочной лавочке у Покрова ему указали Покровскую
гостиницу, в двух шагах в переулке. В гостинице объяснили, что господин
Трусоцкий "стали" теперь тут же на дворе, во флигеле, в меблированных
комнатах у Марьи Сысоевны. Поднимаясь по узкой, залитой и очень нечистой
каменной лестнице флигеля во второй этаж, где были эти комнаты, он вдруг
услышал плач. Плакал как будто ребенок, лет семи-восьми; плач был тяжелый,
слышались заглушаемые, но п
Т-ская связь порвалась вдруг, достигнув со стороны Вельчанинова самого
полного верха и даже почти безумия. Его просто и вдруг прогнали, хотя все
устроилось так, что он уехал совершенно не ведая, что уже выброшен, "как
старый, негодный башмак". Тут в Т., месяца за полтора до его отбытия,
появился один молоденький артиллерийский офицерик, только что выпущенный из
корпуса, и повадился ездить к Трусоцким; вместо троих очутилось четверо.
Наталья Васильевна принимала мальчика благосклонно, но обращалась с ним как
с мальчиком. Вельчанинову было решительно ничего невдомек, да и не до того
ему было тогда, так как ему вдруг объявили о необходимости разлуки. Одною
из сотни причин для непременного и скорейшего его отъезда, выставленных
Натальей Васильевной, была и та, что ей показалось, будто она беременна; а
потому и естественно, что ему надо непременно и сейчас же скрыться хоть
месяца на три или на четыре, чтобы через девять месяцев мужу труднее было в
чем-нибудь усумниться, если б и вышла потом какая-нибудь клевета. Аргумент
был довольно натянутый. После бурного предложения Вельчанинова бежать в
Париж или в Америку он уехал один в Петербург, "без сомнения, на одну
только минутку", то есть не более как на три месяца, иначе он не уехал бы
ни за что, несмотря ни на какие причины и аргументы. Ровно через два месяца
он получил в Петербурге от Натальи Васильевны письмо с просьбою не
приезжать никогда, потому что она уже любила другого; про беременность же
свою уведомляла, что она ошиблась. Уведомление об ошибке было лишнее, ему
все уже было ясно: он вспомнил про офицерика. Тем дело и кончилось
навсегда. Слышал как-то он потом, уже несколько лет спустя, что там
очутился Багаутов и пробыл целые пять лет. Такую безмерную
продолжительность связи он объяснил себе, между прочим, и тем, что Наталья
Васильевна, верно, уже сильно постарела, а потому и сама стала привязчивее.
Он просидел на своей кровати почти час; наконец опомнился, позвонил
Мавру с кофеем, выпил наскоро, оделся и ровно в одиннадцать часов
отправился к Покрову отыскивать Покровскую гостиницу. Насчет собственно
Покровской гостиницы в нем сформировалось теперь особое, уже утрешнее
впечатление. Между прочим, ему было даже несколько совестно за вчерашнее
свое обращение с Павлом Павловичем, и это надо было теперь разрешить.
Всю вчерашнюю фантасмагорию с замком у дверей он объяснял
случайностию, пьяным видом Павла Павловича и, пожалуй, еще кое-чем, но, в
сущности, не совсем точно знал, зачем он идет теперь завязывать какие-то
новые отношения с прежним мужем, тогда как все так естественно и само собою
между ними покончилось. Его что-то влекло; было тут какое-то особое
впечатление, и вследствие этого впечатления его влекло...
V
ЛИЗА
Павел Павлович "удирать" и не думал, да и бог знает для чего
Вельчанинов ему сделал вчера этот вопрос; подлинно сам был в затмении. По
первому спросу в мелочной лавочке у Покрова ему указали Покровскую
гостиницу, в двух шагах в переулке. В гостинице объяснили, что господин
Трусоцкий "стали" теперь тут же на дворе, во флигеле, в меблированных
комнатах у Марьи Сысоевны. Поднимаясь по узкой, залитой и очень нечистой
каменной лестнице флигеля во второй этаж, где были эти комнаты, он вдруг
услышал плач. Плакал как будто ребенок, лет семи-восьми; плач был тяжелый,
слышались заглушаемые, но п