олько муж", и ничего более. Если,
например, он был, сверх того, и чиновник, то единственно потому, что для
него и служба обращалась, так сказать, в одну из обязанностей его
супружества; он служил для жены и для ее светского положения в Т., хотя и
сам по себе был весьма усердным чиновником. Ему было тогда тридцать пять
лет и обладал он некоторым состоянием, даже и не совсем маленьким. На
службе особенных способностей не выказывал, но не выказывал и
неспособности. Водился со всем, что было высшего в губернии, и слыл на
прекрасной ноге. Наталью Васильевну в Т. совершенно уважали; она, впрочем,
и не очень это ценила, принимая как должное, но у себя умела всегда принять
превосходно, причем Павел Павлович был так ею вышколен, что мог иметь
облагороженные манеры даже и при приеме самых высших губернских властей.
Может быть (казалось Вельчанинову), у него был и ум; но так как Наталья
Васильевна не очень любила, когда супруг ее много говорил, то ума и нельзя
было очень заметить. Может быть, он имел много прирожденных хороших
качеств, равно как и дурных. Но хорошие качества были как бы под чехлом, а
дурные поползновения были заглушены почти окончательно. Вельчанинов помнил,
например, что у господина Трусоцкого рождалось иногда поползновение
посмеяться над своим ближним; но это было ему строго запрещено. Любил он
тоже иногда что-нибудь рассказать; но и над этим наблюдалось: рассказать
позволялось только что-нибудь понезначительнее и покороче. Он склонен был к
приятельскому кружку вне дома и даже - выпить с приятелем; но последнее
даже в корень было истреблено. И при этом черта: взглянув снаружи, никто не
мог бы сказать, что это муж под башмаком; Наталья Васильевна казалась
совершенно послушною женой и даже, может быть, сама была в этом уверена.
Могло быть, что Павел Павлович любил Наталью Васильевну без памяти; но
заметить этого не мог никто, и даже было невозможно, вероятно, тоже по
домашнему распоряжению самой Натальи Васильевны. Несколько раз в
продолжение своей т-ской жизни спрашивал себя Вельчанинов: подозревает ли
его этот муж хоть сколько-нибудь в связи с своей женой? Несколько раз он
спрашивал об этом серьезно Наталью Васильевну и всегда получал в ответ,
высказанный с некоторой досадой, что муж ничего не знает, и никогда ничего
не может узнать, и что "все, что есть - совсем не его дело". Еще черта с ее
стороны: над Павлом Павловичем она никогда не смеялась и ни в чем не
находила его ни смешным, ни очень дурным, и даже очень бы заступилась за
него, если бы кто осмелился оказать ему какую-нибудь неучтивость. Не имея
детей, она, естественно, должна была обратиться преимущественно в светскую
женщину; но и свой дом был ей необходим. Светские удовольствия никогда не
царили над нею вполне, и дома она очень любила заниматься хозяйством и
рукодельями. Павел Павлович вспомнил вчера об их семейных чтениях в Т. по
вечерам; это бывало: читал Вельчанинов, читал и Павел Павлович; к удивлению
Вельчанинова, он очень хорошо умел читать вслух. Наталья Васильевна при
этом что-нибудь вышивала и выслушивала чтение всегда спокойно и ровно.
Читались романы Диккенса, что-нибудь из русских журналов, а иногда
что-нибудь и из "серьезного". Наталья Васильевна высоко ценила
образованность Вельчанинова, но молчаливо, как дело поконченное и решенное,
о котором уже нечего больше и говорить; вообще же ко всему книжному и
ученому относилась равнодушно, как совершенно к чему-то постороннему, хотя,
может быть, и полезному; Павел
например, он был, сверх того, и чиновник, то единственно потому, что для
него и служба обращалась, так сказать, в одну из обязанностей его
супружества; он служил для жены и для ее светского положения в Т., хотя и
сам по себе был весьма усердным чиновником. Ему было тогда тридцать пять
лет и обладал он некоторым состоянием, даже и не совсем маленьким. На
службе особенных способностей не выказывал, но не выказывал и
неспособности. Водился со всем, что было высшего в губернии, и слыл на
прекрасной ноге. Наталью Васильевну в Т. совершенно уважали; она, впрочем,
и не очень это ценила, принимая как должное, но у себя умела всегда принять
превосходно, причем Павел Павлович был так ею вышколен, что мог иметь
облагороженные манеры даже и при приеме самых высших губернских властей.
Может быть (казалось Вельчанинову), у него был и ум; но так как Наталья
Васильевна не очень любила, когда супруг ее много говорил, то ума и нельзя
было очень заметить. Может быть, он имел много прирожденных хороших
качеств, равно как и дурных. Но хорошие качества были как бы под чехлом, а
дурные поползновения были заглушены почти окончательно. Вельчанинов помнил,
например, что у господина Трусоцкого рождалось иногда поползновение
посмеяться над своим ближним; но это было ему строго запрещено. Любил он
тоже иногда что-нибудь рассказать; но и над этим наблюдалось: рассказать
позволялось только что-нибудь понезначительнее и покороче. Он склонен был к
приятельскому кружку вне дома и даже - выпить с приятелем; но последнее
даже в корень было истреблено. И при этом черта: взглянув снаружи, никто не
мог бы сказать, что это муж под башмаком; Наталья Васильевна казалась
совершенно послушною женой и даже, может быть, сама была в этом уверена.
Могло быть, что Павел Павлович любил Наталью Васильевну без памяти; но
заметить этого не мог никто, и даже было невозможно, вероятно, тоже по
домашнему распоряжению самой Натальи Васильевны. Несколько раз в
продолжение своей т-ской жизни спрашивал себя Вельчанинов: подозревает ли
его этот муж хоть сколько-нибудь в связи с своей женой? Несколько раз он
спрашивал об этом серьезно Наталью Васильевну и всегда получал в ответ,
высказанный с некоторой досадой, что муж ничего не знает, и никогда ничего
не может узнать, и что "все, что есть - совсем не его дело". Еще черта с ее
стороны: над Павлом Павловичем она никогда не смеялась и ни в чем не
находила его ни смешным, ни очень дурным, и даже очень бы заступилась за
него, если бы кто осмелился оказать ему какую-нибудь неучтивость. Не имея
детей, она, естественно, должна была обратиться преимущественно в светскую
женщину; но и свой дом был ей необходим. Светские удовольствия никогда не
царили над нею вполне, и дома она очень любила заниматься хозяйством и
рукодельями. Павел Павлович вспомнил вчера об их семейных чтениях в Т. по
вечерам; это бывало: читал Вельчанинов, читал и Павел Павлович; к удивлению
Вельчанинова, он очень хорошо умел читать вслух. Наталья Васильевна при
этом что-нибудь вышивала и выслушивала чтение всегда спокойно и ровно.
Читались романы Диккенса, что-нибудь из русских журналов, а иногда
что-нибудь и из "серьезного". Наталья Васильевна высоко ценила
образованность Вельчанинова, но молчаливо, как дело поконченное и решенное,
о котором уже нечего больше и говорить; вообще же ко всему книжному и
ученому относилась равнодушно, как совершенно к чему-то постороннему, хотя,
может быть, и полезному; Павел