их
городах Корсуне (Херсонесе) и Суроже (Судаке), наконец, в Тмутаракани, знаменитой в ту пору, очевидно, каким-то языческим идолом («болваном»). Смысл
этого утверждения «Слова» невозможно понять, не зная реальной обстановки, в
которой совершался поход. По летописному рассказу о тех событиях, разведка
сообщила Игорю, что напасть на половцев внезапно не удастся, они разъезжают
по степи, во всеоружии готовые встретить русских. В поэтической версии событий, созданной автором «Слова», приближение русских воинов выдал крик
Дива. Следом за его криком и как бы в ответ ему скрипят («крычат», будто
лебеди) телеги половцев, спешащих к Дону.
Слышимый от Волги до Тмутаракани голос Дива тоже заставляет вспомнить
звуковое оружие Соловья-разбойника, обладавшее, как сказали бы военные,
большим радиусом поражения. Тут, правда, нужно принять во внимание осо
ПОЧЕМУ СОЛОВЕЙ СТАЛ РАЗБОЙНИКОМ?
223
бенности художественной манеры автора «Слова». Например, он говорит про
деда Игоря, воинственного князя Олега, стяжавшего себе горькую славу усобицами с другими русскими князьями: когда Олег вступал «в злат стремень в граде
Тьмуторокане», от звона стремени его соперник Владимир Мономах «уши закладаше (затыкал) в Чернигове». Голос Ярославны, плачущей по Игорю в Путивле, слышен на далеком Дунае; и наоборот, по возвращении Игоря из половецкого плена «девици поют на Дунай, вьются голоси через море до Киева». Было бы
странным думать, будто автор допускал такую слышимость звуков на деле. Конечно, для него это лишь условные, поэтические формулы быстрого распространения худой или доброй вести, общей радости или печали. Выходит, и «предупреждение» Дива далеким городам и землям следует понимать как поэтическую условность, а зычность его голоса не стоит оценивать буквально по тексту.
Все же отметим для себя, что из всех звуков, раздававшихся в ночи — а в этом
же эпизоде упомянуты и голоса волков, и орлиный клекот, и лай лисиц, — автор
«Слова» выбрал для убедительности именно крик Дива. Для этого должны были
быть какие-то основания в характере самого персонажа.
Но кто же такой этот Див? Ответов, предлагавшихся исследователями и
переводчиками «Слова», множество. Ранние комментаторы считали Дива обыкновенной птицей — филином или удодом, крик которых навевает страх и кажется недоброй приметой. Другие видели в нем сидящего на дереве разведчика
или некий «маяк» с трещоткой, установленный половцами для сигнализации о
передвижении русских. Не было недостатка и в мифологических истолкованиях Дива, от обтекаемых («зловещая мифическая птица») до вполне конкретных:
леший, грифон. Его отождествляли даже с реликтовым гоминоидом, то бишь
снежным человеком... Разброс мнений понятен. В сущности, автор «Слова» загадал исследователям загадку: «Что такое — сидит на дереве и кличет?» Отгадки
могут выглядеть более или менее подходящими, но при том мизере информации
о Диве, которая содержится в «Слове», допустимо множество ответов, и окончательный выбор из них, опираясь только на эти сведения, сделать невозможно.
Определенный просвет появляется, если рассмотреть лингвистический аспект. Дело в том, что имя Див, несомненно, восходит к индоевропейскому обозначению сначала неба, затем — небесного божества и бога вообще (ср. древнеиндийское «дева», латинское «дивус» и т.п.). В балтской мифологии, близкородственной мифологии славян, верховным богом числился Диевас. О вероятном
существовании славянского аналога, помимо общих соображений, говорит и
то, что церковн
городах Корсуне (Херсонесе) и Суроже (Судаке), наконец, в Тмутаракани, знаменитой в ту пору, очевидно, каким-то языческим идолом («болваном»). Смысл
этого утверждения «Слова» невозможно понять, не зная реальной обстановки, в
которой совершался поход. По летописному рассказу о тех событиях, разведка
сообщила Игорю, что напасть на половцев внезапно не удастся, они разъезжают
по степи, во всеоружии готовые встретить русских. В поэтической версии событий, созданной автором «Слова», приближение русских воинов выдал крик
Дива. Следом за его криком и как бы в ответ ему скрипят («крычат», будто
лебеди) телеги половцев, спешащих к Дону.
Слышимый от Волги до Тмутаракани голос Дива тоже заставляет вспомнить
звуковое оружие Соловья-разбойника, обладавшее, как сказали бы военные,
большим радиусом поражения. Тут, правда, нужно принять во внимание осо
ПОЧЕМУ СОЛОВЕЙ СТАЛ РАЗБОЙНИКОМ?
223
бенности художественной манеры автора «Слова». Например, он говорит про
деда Игоря, воинственного князя Олега, стяжавшего себе горькую славу усобицами с другими русскими князьями: когда Олег вступал «в злат стремень в граде
Тьмуторокане», от звона стремени его соперник Владимир Мономах «уши закладаше (затыкал) в Чернигове». Голос Ярославны, плачущей по Игорю в Путивле, слышен на далеком Дунае; и наоборот, по возвращении Игоря из половецкого плена «девици поют на Дунай, вьются голоси через море до Киева». Было бы
странным думать, будто автор допускал такую слышимость звуков на деле. Конечно, для него это лишь условные, поэтические формулы быстрого распространения худой или доброй вести, общей радости или печали. Выходит, и «предупреждение» Дива далеким городам и землям следует понимать как поэтическую условность, а зычность его голоса не стоит оценивать буквально по тексту.
Все же отметим для себя, что из всех звуков, раздававшихся в ночи — а в этом
же эпизоде упомянуты и голоса волков, и орлиный клекот, и лай лисиц, — автор
«Слова» выбрал для убедительности именно крик Дива. Для этого должны были
быть какие-то основания в характере самого персонажа.
Но кто же такой этот Див? Ответов, предлагавшихся исследователями и
переводчиками «Слова», множество. Ранние комментаторы считали Дива обыкновенной птицей — филином или удодом, крик которых навевает страх и кажется недоброй приметой. Другие видели в нем сидящего на дереве разведчика
или некий «маяк» с трещоткой, установленный половцами для сигнализации о
передвижении русских. Не было недостатка и в мифологических истолкованиях Дива, от обтекаемых («зловещая мифическая птица») до вполне конкретных:
леший, грифон. Его отождествляли даже с реликтовым гоминоидом, то бишь
снежным человеком... Разброс мнений понятен. В сущности, автор «Слова» загадал исследователям загадку: «Что такое — сидит на дереве и кличет?» Отгадки
могут выглядеть более или менее подходящими, но при том мизере информации
о Диве, которая содержится в «Слове», допустимо множество ответов, и окончательный выбор из них, опираясь только на эти сведения, сделать невозможно.
Определенный просвет появляется, если рассмотреть лингвистический аспект. Дело в том, что имя Див, несомненно, восходит к индоевропейскому обозначению сначала неба, затем — небесного божества и бога вообще (ср. древнеиндийское «дева», латинское «дивус» и т.п.). В балтской мифологии, близкородственной мифологии славян, верховным богом числился Диевас. О вероятном
существовании славянского аналога, помимо общих соображений, говорит и
то, что церковн