, есть в них рыцарское начало. Вот STOT, ну, что нынче
задушили...
- Белим, что ли?
- Именно-Белим. Церкви потрошил субчик. Самый позорный факт воровского
ремесла. Большевики, между прочим, этим гордились...
- Не знаешь ты ихней жизни, Ведров, несешь всяку околесицу, - вздохнул
Якимов. - Темная она, как твоя ночь. Все в ней кроваво. Коммунисты,
марксисты, воры, суки, беспредел. Люди где, Ведров? Люди?! Имя среди той
шерсти места нету, потому как живет та шерсть не по людским законам.
- Ничего ты не понимаешь, Хилимон Николаевич!
Элюзс Реклю говорил: "Рабский..."
- Кто такой-то? Больно кликуха мудреная.
- Оч - француз.
-- Пущай к нам не лезет, раз француз!
- Ты слушай вначале. Он говорил: "Рабский ум создан таким образом, что
не придает никакого значения событиям, если они не закреплены кровью".
- Все про нас! - сладостно переменился Филимон Николаевич, помнивший
многое из того. что полагалось забыть. Он помнил, как мельчали сытые
столичные воры, придавленные колымскими морозами, превращались в
трясущихся попрошаек пижонистые одесситы. Колыма беспощадно ломала не
подготовленную к социалистическим лишениям дореволюционную уголовную
аристократию. Он помнил колымского императора-полковника Гаранина, одним
движением бровей отправлявшего на верную гибель сотни рабов, кирками
пробивающих тоннель в монолитной скале со скоростью самого современного и
мощного комбайна.
Однажды Гаранин заехал на Еловый по какому-то непредвиденному случаю.
Его машина не могла подъехать к столовой. Заключенные взяли автомобиль на
руки и поставили у входа. Местный повар уже суетился у печи, готовил все
самое лучш.ее, потом мучительно долго ждал решения своей участи, сидя на
кухне под охраной двух автоматчиков. Открылась дверь... Истопник Якимов
видел, как теряет лицо бывший шеф-повар столичного ресторана "Метрополь",
а адъютант Гаранина манит его пальцем. Он идет на непослушных ногах к
молодому человеку с расстегнутой кобурой.
Гаранин с привычной медлительностью всех великих судьбодержателей
рассматривал седого нескладного человека сквозь дым американской сигареты,
убивая его еще до того, как прозвучит выстрел. Потом икнул, сказал
неожиданно простые слова:
- Ты, меня хорошо накормил. Ты - свободен. Совсем свободен.
Повар сошел с ума. Он показывал кукиш истопнику Якимову и, не выпуская
изо рта щепку, говорил голосом "колымского императора":
- Ты-свободен! Ты совсем свободен'.
Сумасшедший кричал даже на улицах поселка, будорожа полупьяное
население, и комендант уже собирался его застрелить, но бывший повар,
оказывается, был не совсем дурак: почувствовав опасность, ушел в тайгу,
чтобы замерзнуть свободным, как распорядился полковник Гаранин.
Отвыкший за двадцать лет добросовестной неволи от мыслей о свободе,
Якимов хорошо воспринял высказывание француза с таким мудреные именем
насчет рабского ума и крови, потому еще разок с удовольствием повторил:
- Все про нас, как в книжке прочитал, зараза!
- Хочешь, я тебе расскажу о нем подробней? - расщедрился польщенный
Ведров и сел на нарах.
Якимов покосился на спящего Гнускова, о чем-то поразмышлял про себя,
ответил с внезапным раздражением:
- Да отвяжись со своим французом! Нужон он мне, как зайцу триппер! Его
б на нары, пущай бы здеся писал всякую там хреновину!
- Глупый ты, Якимов, - Ведров снова забрался под одеяло. - О Колыме
никто никогда не напишет. Колыма - край без истории. История, сказано, -
"свет
задушили...
- Белим, что ли?
- Именно-Белим. Церкви потрошил субчик. Самый позорный факт воровского
ремесла. Большевики, между прочим, этим гордились...
- Не знаешь ты ихней жизни, Ведров, несешь всяку околесицу, - вздохнул
Якимов. - Темная она, как твоя ночь. Все в ней кроваво. Коммунисты,
марксисты, воры, суки, беспредел. Люди где, Ведров? Люди?! Имя среди той
шерсти места нету, потому как живет та шерсть не по людским законам.
- Ничего ты не понимаешь, Хилимон Николаевич!
Элюзс Реклю говорил: "Рабский..."
- Кто такой-то? Больно кликуха мудреная.
- Оч - француз.
-- Пущай к нам не лезет, раз француз!
- Ты слушай вначале. Он говорил: "Рабский ум создан таким образом, что
не придает никакого значения событиям, если они не закреплены кровью".
- Все про нас! - сладостно переменился Филимон Николаевич, помнивший
многое из того. что полагалось забыть. Он помнил, как мельчали сытые
столичные воры, придавленные колымскими морозами, превращались в
трясущихся попрошаек пижонистые одесситы. Колыма беспощадно ломала не
подготовленную к социалистическим лишениям дореволюционную уголовную
аристократию. Он помнил колымского императора-полковника Гаранина, одним
движением бровей отправлявшего на верную гибель сотни рабов, кирками
пробивающих тоннель в монолитной скале со скоростью самого современного и
мощного комбайна.
Однажды Гаранин заехал на Еловый по какому-то непредвиденному случаю.
Его машина не могла подъехать к столовой. Заключенные взяли автомобиль на
руки и поставили у входа. Местный повар уже суетился у печи, готовил все
самое лучш.ее, потом мучительно долго ждал решения своей участи, сидя на
кухне под охраной двух автоматчиков. Открылась дверь... Истопник Якимов
видел, как теряет лицо бывший шеф-повар столичного ресторана "Метрополь",
а адъютант Гаранина манит его пальцем. Он идет на непослушных ногах к
молодому человеку с расстегнутой кобурой.
Гаранин с привычной медлительностью всех великих судьбодержателей
рассматривал седого нескладного человека сквозь дым американской сигареты,
убивая его еще до того, как прозвучит выстрел. Потом икнул, сказал
неожиданно простые слова:
- Ты, меня хорошо накормил. Ты - свободен. Совсем свободен.
Повар сошел с ума. Он показывал кукиш истопнику Якимову и, не выпуская
изо рта щепку, говорил голосом "колымского императора":
- Ты-свободен! Ты совсем свободен'.
Сумасшедший кричал даже на улицах поселка, будорожа полупьяное
население, и комендант уже собирался его застрелить, но бывший повар,
оказывается, был не совсем дурак: почувствовав опасность, ушел в тайгу,
чтобы замерзнуть свободным, как распорядился полковник Гаранин.
Отвыкший за двадцать лет добросовестной неволи от мыслей о свободе,
Якимов хорошо воспринял высказывание француза с таким мудреные именем
насчет рабского ума и крови, потому еще разок с удовольствием повторил:
- Все про нас, как в книжке прочитал, зараза!
- Хочешь, я тебе расскажу о нем подробней? - расщедрился польщенный
Ведров и сел на нарах.
Якимов покосился на спящего Гнускова, о чем-то поразмышлял про себя,
ответил с внезапным раздражением:
- Да отвяжись со своим французом! Нужон он мне, как зайцу триппер! Его
б на нары, пущай бы здеся писал всякую там хреновину!
- Глупый ты, Якимов, - Ведров снова забрался под одеяло. - О Колыме
никто никогда не напишет. Колыма - край без истории. История, сказано, -
"свет