Твои угюкаиваются, упокой и
душу раба Твоего, яко Един ecu Человеколюбец...
Оцепенение проснувшихся обитателей барака постепенно ослабло. Первыми
зашевелились слабонервные новички, Нe успевшие привыкнуть к лагерным
судам.
- Ужас какой-то! - тер нос проворовавшийся хранитель партийной кассы
Иркутского обкома. - Пришли, убили и ушли. Кто хоть такие?
- Об этом тебя завтра спросят, - хихикнул из-под одеяла секретарь
комсомольской организации Днепрогэса, сменивший в зоне имя Лазарь на
Людмилу.
- Кто спросит? - заволновался хранитель.
- Кум, он любопытный...
- Но я ничего не видел. Я спал!
- Людка, перестань дразнить вахлака! Ты спи, пивень пузатый, никто
ничего не видел.
"Все истекают страхом, - Упоров закрыл глаза, прислушиваясь к долгой
молитве отца Кирилла над церковным вором. - Тихо, в себе, как умирающие
деревья. Видит ли это Бог? А если видит, то что это за Бог?! И где Милость
Его или гнев? Где Божья Воля в созданной Им жизни?"
Постепенно он изнемогает от неразрешимых вопросов и ис-давних
переживаний, груз их влечет его в тяжкип coi', на пороге забытья он видит
мать, склоненную над горящими свечами, простирающую над ними свои тонкие,
прозрачные руки, сквозь которые проходит другой. розовый свет несказанной
красоты, и думает о Боге уже без раздражения, постепенно примиряясь со
всем, что Им послано...
- Где Рознер?! Розпер где? - орет хромоногий капитан. - Как болеет?!
Он бросает к коленям обе руки, а затем грозит кулаками в небо:
- Нарочно, сука, закосил! Ну, я тебе сделаю обрезание: в кармане яйца
носить будешь! Стадник!
- Да не волнуйтсся, Марк Борисович, зараз доставим вместе с дудкой.
Два охранника выволакивают из шестого барака первую трубу Европы Эддп
Рознера. Хрясь! Сапог попадает в бок тщедушного музыканта. Трубач кубарем
катится по дороге и шлепается потным лицом в грязь.
- Братцы! - укоризненно ворчит Стадник. - Шо ж вы по брюху колотитя?
Бейтя жидка по голове, шоб в ем коммунпстичко сознание пробуждалося. Який
вы, пан Рознер, нежный: болеть задумали в любо время. После разводу подете
сральшо чистить.
Ну вот, все на местах. В конце плаца появляется начальник колонии
строгого режима полковник Губарь.
- Смирно! - командует дежурный капитан.
Рознер подносит трубу к окровавленным губам. Капитан ждет. Трубач
набирает в легкие воздух, краснеет
и тут же опускает инструмент:
- Нет, не могу, гражданин начальник. Грудь заложило...
- У-У^У. - рычит Стаднпк. - Люди на амбразуру кидались, а ему в дудку
трудно дудиуть. Цаца пархатая!
Пешков!
Не сводящий со старшины глаз Лешков жмет на клавиши аккордеона, колонна
трогается, и над плацем несется: "Утомленное солнце нежно с морем
прощалось..."
Упоров думает о своей тачке:
"Надо смазать подшипник колеса. Еще надо успокоиться. Обязательно,
чтобы думали-ты смирился.
Скоро все будет по-ипому. Изменится".
Даже внутри себя он не мог, не. осмелился произнести слово "побег". Но
знал-это время рядом, оно приближается осторожно, неслышно, чтобы однажды
распахнуть перед ним весь wip, и долгое, умирание сменит безрассудство
короткой жизни, а может быть, вспышка без звука выстрела, после которого
сгустятся тени, упадут на тебя непроглядной темнотой и оправдаются или
опрокинутся предсказания о Мире Вечном...
Чувствовал приближение этого момента вначале просто так, без видимых
признаков, одним беспричинно' обострившимся желанием, затем промелькнувшим
на разводе чьи
душу раба Твоего, яко Един ecu Человеколюбец...
Оцепенение проснувшихся обитателей барака постепенно ослабло. Первыми
зашевелились слабонервные новички, Нe успевшие привыкнуть к лагерным
судам.
- Ужас какой-то! - тер нос проворовавшийся хранитель партийной кассы
Иркутского обкома. - Пришли, убили и ушли. Кто хоть такие?
- Об этом тебя завтра спросят, - хихикнул из-под одеяла секретарь
комсомольской организации Днепрогэса, сменивший в зоне имя Лазарь на
Людмилу.
- Кто спросит? - заволновался хранитель.
- Кум, он любопытный...
- Но я ничего не видел. Я спал!
- Людка, перестань дразнить вахлака! Ты спи, пивень пузатый, никто
ничего не видел.
"Все истекают страхом, - Упоров закрыл глаза, прислушиваясь к долгой
молитве отца Кирилла над церковным вором. - Тихо, в себе, как умирающие
деревья. Видит ли это Бог? А если видит, то что это за Бог?! И где Милость
Его или гнев? Где Божья Воля в созданной Им жизни?"
Постепенно он изнемогает от неразрешимых вопросов и ис-давних
переживаний, груз их влечет его в тяжкип coi', на пороге забытья он видит
мать, склоненную над горящими свечами, простирающую над ними свои тонкие,
прозрачные руки, сквозь которые проходит другой. розовый свет несказанной
красоты, и думает о Боге уже без раздражения, постепенно примиряясь со
всем, что Им послано...
- Где Рознер?! Розпер где? - орет хромоногий капитан. - Как болеет?!
Он бросает к коленям обе руки, а затем грозит кулаками в небо:
- Нарочно, сука, закосил! Ну, я тебе сделаю обрезание: в кармане яйца
носить будешь! Стадник!
- Да не волнуйтсся, Марк Борисович, зараз доставим вместе с дудкой.
Два охранника выволакивают из шестого барака первую трубу Европы Эддп
Рознера. Хрясь! Сапог попадает в бок тщедушного музыканта. Трубач кубарем
катится по дороге и шлепается потным лицом в грязь.
- Братцы! - укоризненно ворчит Стадник. - Шо ж вы по брюху колотитя?
Бейтя жидка по голове, шоб в ем коммунпстичко сознание пробуждалося. Який
вы, пан Рознер, нежный: болеть задумали в любо время. После разводу подете
сральшо чистить.
Ну вот, все на местах. В конце плаца появляется начальник колонии
строгого режима полковник Губарь.
- Смирно! - командует дежурный капитан.
Рознер подносит трубу к окровавленным губам. Капитан ждет. Трубач
набирает в легкие воздух, краснеет
и тут же опускает инструмент:
- Нет, не могу, гражданин начальник. Грудь заложило...
- У-У^У. - рычит Стаднпк. - Люди на амбразуру кидались, а ему в дудку
трудно дудиуть. Цаца пархатая!
Пешков!
Не сводящий со старшины глаз Лешков жмет на клавиши аккордеона, колонна
трогается, и над плацем несется: "Утомленное солнце нежно с морем
прощалось..."
Упоров думает о своей тачке:
"Надо смазать подшипник колеса. Еще надо успокоиться. Обязательно,
чтобы думали-ты смирился.
Скоро все будет по-ипому. Изменится".
Даже внутри себя он не мог, не. осмелился произнести слово "побег". Но
знал-это время рядом, оно приближается осторожно, неслышно, чтобы однажды
распахнуть перед ним весь wip, и долгое, умирание сменит безрассудство
короткой жизни, а может быть, вспышка без звука выстрела, после которого
сгустятся тени, упадут на тебя непроглядной темнотой и оправдаются или
опрокинутся предсказания о Мире Вечном...
Чувствовал приближение этого момента вначале просто так, без видимых
признаков, одним беспричинно' обострившимся желанием, затем промелькнувшим
на разводе чьи