ошлой'жизни уютную округлость живота, и обратился к
Упорову:
- Надо было придумать что-нибудь поостроумней, Вадим. - Седой дружески
обнял Упорова за плечи, легкими, словно лишенными костей руками:-Салавар
знает Каштанку. Он бы его живым не отпустил. Скажи нам правду и канай себе
на нары, досыпай.
- Действительно, ты зря влез в эту историю, фраерочек, - худой и
желчный львовский домушник Иезуит говорил, улыбаясь той самой поганой
улыбкой, которую не могли выносить даже судьи. - Чистосердечное признание
может облегчить...
- Хочешь, чтобы я соврал? Тебе надо непременно убить?!
- Цьщ! Куда прешь?! Тебя уже нет, падаль!
- Сам ты-мерзость! И рожа твоя-поганая!
- Что-о-о? Воры, с каких это пор...
- Вначале надо доказать его вину, - синеглазый балагур по кличке
Малина, не торопясь, придержал Иезуита. - Это же сходка, а не советский
суд. Ты все перепутал, Евгений.
- Вину? - спросил все еще обнимающий Упорова зэк, убрав свои воздушные
руки. - На их глазах кончали Мыша, Заику, Скрипача, а Каштанка жив. Потому
что курванулся!
- Криком делу не поможешь, Пельмень, - Дьяк не хотел разжигать страсти.
- Мы решаем судьбу своего товарища.
- Ленин бы тебя давно кончал, Федька, - зевнул пожилой Ворон.
- Ты картавого не трогай, ты лучше спи.
- Хватит! - Иезуит поднялся. - Их надо заделать обоих. В назидание
другим.
- Резать! - тяжело опустил на стол ладонь мрачный татарин с наколкой на
высокой волосатой груди.
- Кто еще скажет?
В бараке прекратилась игра и разговоры, Упоров понял - сейчас все
решится. Он повел глазами... тот, кто должен нанести ему первый удар,
стоял близко. Он не видел его лица, но слышал спокойное, ровное дыхание
человека, который ни в чем не сомневался...
- Вспомните Голгофу, - Аркадий Ануфриевич Львов обвел присутствующих
хорошими, безвредными глазами и позволил себе длинную паузу. - Иисус
сказал о палачах: "Боже, прости им, ибо не знают, что делают".
Он волновался настолько натурально, что даже противный Иезуит не
усмехнулся, замкнувшись в своем решенном несогласии.
- Не туда кроите, Аркадий Ануфриевич...
- Иезуит, я тебя слушал! Шесть человек из карантинного барака
подтверждают, что сказал молодой моряк. У меня лежит письмо от Фаэтона. Он
с ним шел на Колыму, пишет в уважительном тоне. Таким образом, фраер вне
подозрений. Теперь о главном: где нас хотели сгноить, Пельмень?
- На "Новом". Удобное место, господа воры...
- Когда ты узнаешь, кто его спалил, тебе будет стыдно. Впрочем, о чем я
говорю?! Мужики подумаютворы сошли с ума. За умалишенных никто не скажет
доброго слова, а оно нам сейчас весьма необходимо.
Я против смертного приговора моему брату Федору.
- Кто еще настаивает на виновности Каштанкн? - спросил Дьяк, с
презрительной полуулыбкой обводя взглядом присутствующих.
- Я! - мрачный татарин опять хлопнул по столу ладонью.
- Один! Ты не виновен, Федор. Воры, тормознитесь.
Еще не все. С Юртового пришла ксива: на Крученый привалил церковный
вор. Грабил храмы на Псковщине, кончал в селе батюшку с попадьей, а
блатует, как честный вор.
- Зачем лишний базар, Никанор Евстафьевич, неужели мы допустим, чтобы
церковный вор хилял за вора честного?!
- Вложил побег с Сучанской зоны...
- Он нагреб себе беды на две смерти. Свидетели?
- Есть! - поднялся с нар, держась за спину, мужик в цветастой рубахе,
подпоясанной обыкновенной веревкой. - Белим-церковный вор, но это не весь
его позор.
В з
Упорову:
- Надо было придумать что-нибудь поостроумней, Вадим. - Седой дружески
обнял Упорова за плечи, легкими, словно лишенными костей руками:-Салавар
знает Каштанку. Он бы его живым не отпустил. Скажи нам правду и канай себе
на нары, досыпай.
- Действительно, ты зря влез в эту историю, фраерочек, - худой и
желчный львовский домушник Иезуит говорил, улыбаясь той самой поганой
улыбкой, которую не могли выносить даже судьи. - Чистосердечное признание
может облегчить...
- Хочешь, чтобы я соврал? Тебе надо непременно убить?!
- Цьщ! Куда прешь?! Тебя уже нет, падаль!
- Сам ты-мерзость! И рожа твоя-поганая!
- Что-о-о? Воры, с каких это пор...
- Вначале надо доказать его вину, - синеглазый балагур по кличке
Малина, не торопясь, придержал Иезуита. - Это же сходка, а не советский
суд. Ты все перепутал, Евгений.
- Вину? - спросил все еще обнимающий Упорова зэк, убрав свои воздушные
руки. - На их глазах кончали Мыша, Заику, Скрипача, а Каштанка жив. Потому
что курванулся!
- Криком делу не поможешь, Пельмень, - Дьяк не хотел разжигать страсти.
- Мы решаем судьбу своего товарища.
- Ленин бы тебя давно кончал, Федька, - зевнул пожилой Ворон.
- Ты картавого не трогай, ты лучше спи.
- Хватит! - Иезуит поднялся. - Их надо заделать обоих. В назидание
другим.
- Резать! - тяжело опустил на стол ладонь мрачный татарин с наколкой на
высокой волосатой груди.
- Кто еще скажет?
В бараке прекратилась игра и разговоры, Упоров понял - сейчас все
решится. Он повел глазами... тот, кто должен нанести ему первый удар,
стоял близко. Он не видел его лица, но слышал спокойное, ровное дыхание
человека, который ни в чем не сомневался...
- Вспомните Голгофу, - Аркадий Ануфриевич Львов обвел присутствующих
хорошими, безвредными глазами и позволил себе длинную паузу. - Иисус
сказал о палачах: "Боже, прости им, ибо не знают, что делают".
Он волновался настолько натурально, что даже противный Иезуит не
усмехнулся, замкнувшись в своем решенном несогласии.
- Не туда кроите, Аркадий Ануфриевич...
- Иезуит, я тебя слушал! Шесть человек из карантинного барака
подтверждают, что сказал молодой моряк. У меня лежит письмо от Фаэтона. Он
с ним шел на Колыму, пишет в уважительном тоне. Таким образом, фраер вне
подозрений. Теперь о главном: где нас хотели сгноить, Пельмень?
- На "Новом". Удобное место, господа воры...
- Когда ты узнаешь, кто его спалил, тебе будет стыдно. Впрочем, о чем я
говорю?! Мужики подумаютворы сошли с ума. За умалишенных никто не скажет
доброго слова, а оно нам сейчас весьма необходимо.
Я против смертного приговора моему брату Федору.
- Кто еще настаивает на виновности Каштанкн? - спросил Дьяк, с
презрительной полуулыбкой обводя взглядом присутствующих.
- Я! - мрачный татарин опять хлопнул по столу ладонью.
- Один! Ты не виновен, Федор. Воры, тормознитесь.
Еще не все. С Юртового пришла ксива: на Крученый привалил церковный
вор. Грабил храмы на Псковщине, кончал в селе батюшку с попадьей, а
блатует, как честный вор.
- Зачем лишний базар, Никанор Евстафьевич, неужели мы допустим, чтобы
церковный вор хилял за вора честного?!
- Вложил побег с Сучанской зоны...
- Он нагреб себе беды на две смерти. Свидетели?
- Есть! - поднялся с нар, держась за спину, мужик в цветастой рубахе,
подпоясанной обыкновенной веревкой. - Белим-церковный вор, но это не весь
его позор.
В з