в очко Евангелие.
Бандеровцы тихо пели, глядя умиленными глазами на скользящую пару:
Союзом любви апостылы твоя связывай, Христе.
И нас, Твоих верных рабов, к Себе тем крепко привязав.
Творити заповеди Твоя и друг друга любити нелицемерно сотвори.
Молитвами Богородицы, един Человеколюбиче...
Свидетели и приглашенные сурово-жалостливы от неумения держаться в
столь необычной обстановке, напоминают родственников, присутствующих на
казни уважаемого человека, за которого еще предстоит отомстить.
Отец Кирилл произнес:
- Отныне - вы муж п жена!
Суровость на лицах, однако, сохранилась нетронутоспокойной, словно была
пожалована им до гробовой доски. Они подошли с ней к длинному столу для
торжественных заседаний, где на старых газетах лежали куски рыбы, хлеба,
вяленой оленины, миска с холодцом, банка красной икры, залитая сверху
подсолнечным маслом. Алюминиевые кружки были до половины заполнены
разбавленным спиртом, но в четырех стаканах пенилось настоящее шампанское.
Их подняли жених с невестой, посаженый отец и рябая кассирша Клава,
поминутно одергивавшая на широких бедрах крепдешиновое платье а блеклых
незабудках.
- За здоровье молодых! - произнес глухим голосом Ираклий. - Пусть ваш
союз будет таким же надежным, крепкий, как наша любовь к свободе!
И опять суровость осталась при них строгим щитом онемевших чувств.
Головы запрокинулись почти едино, выдох, согретый обжигающим дыханием
спирта, тоже был общий.
- Вино горьковато, - натянуто улыбнулся Ольховский.
- Зажрался Борман! - тут же осадил его не оценивший намека Озорник. -
Дай мне свою долю!
Ведров покрутил пальцем у виска, Гнатюк поддержал Яна Салича:
- Действительно, горчит...
- Горько! - завопил прозревший Озорник.
- Горько! - пискнула кассирша Клава, стреляя по сторонам глазами. -
Очень! Очень горько!
Наталья чуть запрокинула голову, приняла долгий поцелуй жениха.
- Во дает! - восхищенно, но нe громко позавидовал Барончик. - Так
только мариманы могут.
- Селивап, налей! - приказал порозовевший Дьяк. - Сказать должен вам:
примите низкий поклон за оказанную честь...
Дьяк поклонился грациозно, но сдержанно.
- Этого Никанор никогда не забудет. До конца отведенных мне дней
помнить буду и благодарить. Пусть в царствии вашем семейном правит любовь
с согласием.
Пусть все будет поделено поровну: и счастье, и горе...
Он не кончил: в дверь осторожно постучали. Наташа сдернула фату с
головы, а Фунт почти л'еханическим движением сунул руку за голенище,
сапога.
- Товарищи так не просятся, - усмехнулся довольный общим испугом
Ольховский, отхлебнув из кружки глоток спирта.
- Входи, чо царапаешься! - потребовал сердитый Дьяк.
Дверь отворилась. На пороге с букетом настоящих гвоздик стоял Никандра
Лысый.
- Как насчет незваных гостей? Извиняйте за опоздание!
- О чем ты говоришь, Никандра?!
Лысый обнялся с женихом и протянул цветы невесте.
Она осторожно поцеловала Никандру в щеку.
- Вы - наш добрый гений!
- Оставьте меня в рядовых друзьях. Тем окажете
- Будешь говорить, Никандра? - - спросил Дьяк. - Меня ты перебил
по-хулигански.
- Извини, Евстафьич. Говорить не буду, но за счастье молодых непременно
выпью. Кто со мной?
Кружки сошлись над столом с глухим хлопающим звуком.
- Теперь бы и песняка давануть не грех!
Гнатюк обошел взглядом каждого бандеровца.
- Давай! Давай, хлопцы! - поощрил Дьяк. - Нущай мальчонка тот
запущенный пора
Бандеровцы тихо пели, глядя умиленными глазами на скользящую пару:
Союзом любви апостылы твоя связывай, Христе.
И нас, Твоих верных рабов, к Себе тем крепко привязав.
Творити заповеди Твоя и друг друга любити нелицемерно сотвори.
Молитвами Богородицы, един Человеколюбиче...
Свидетели и приглашенные сурово-жалостливы от неумения держаться в
столь необычной обстановке, напоминают родственников, присутствующих на
казни уважаемого человека, за которого еще предстоит отомстить.
Отец Кирилл произнес:
- Отныне - вы муж п жена!
Суровость на лицах, однако, сохранилась нетронутоспокойной, словно была
пожалована им до гробовой доски. Они подошли с ней к длинному столу для
торжественных заседаний, где на старых газетах лежали куски рыбы, хлеба,
вяленой оленины, миска с холодцом, банка красной икры, залитая сверху
подсолнечным маслом. Алюминиевые кружки были до половины заполнены
разбавленным спиртом, но в четырех стаканах пенилось настоящее шампанское.
Их подняли жених с невестой, посаженый отец и рябая кассирша Клава,
поминутно одергивавшая на широких бедрах крепдешиновое платье а блеклых
незабудках.
- За здоровье молодых! - произнес глухим голосом Ираклий. - Пусть ваш
союз будет таким же надежным, крепкий, как наша любовь к свободе!
И опять суровость осталась при них строгим щитом онемевших чувств.
Головы запрокинулись почти едино, выдох, согретый обжигающим дыханием
спирта, тоже был общий.
- Вино горьковато, - натянуто улыбнулся Ольховский.
- Зажрался Борман! - тут же осадил его не оценивший намека Озорник. -
Дай мне свою долю!
Ведров покрутил пальцем у виска, Гнатюк поддержал Яна Салича:
- Действительно, горчит...
- Горько! - завопил прозревший Озорник.
- Горько! - пискнула кассирша Клава, стреляя по сторонам глазами. -
Очень! Очень горько!
Наталья чуть запрокинула голову, приняла долгий поцелуй жениха.
- Во дает! - восхищенно, но нe громко позавидовал Барончик. - Так
только мариманы могут.
- Селивап, налей! - приказал порозовевший Дьяк. - Сказать должен вам:
примите низкий поклон за оказанную честь...
Дьяк поклонился грациозно, но сдержанно.
- Этого Никанор никогда не забудет. До конца отведенных мне дней
помнить буду и благодарить. Пусть в царствии вашем семейном правит любовь
с согласием.
Пусть все будет поделено поровну: и счастье, и горе...
Он не кончил: в дверь осторожно постучали. Наташа сдернула фату с
головы, а Фунт почти л'еханическим движением сунул руку за голенище,
сапога.
- Товарищи так не просятся, - усмехнулся довольный общим испугом
Ольховский, отхлебнув из кружки глоток спирта.
- Входи, чо царапаешься! - потребовал сердитый Дьяк.
Дверь отворилась. На пороге с букетом настоящих гвоздик стоял Никандра
Лысый.
- Как насчет незваных гостей? Извиняйте за опоздание!
- О чем ты говоришь, Никандра?!
Лысый обнялся с женихом и протянул цветы невесте.
Она осторожно поцеловала Никандру в щеку.
- Вы - наш добрый гений!
- Оставьте меня в рядовых друзьях. Тем окажете
- Будешь говорить, Никандра? - - спросил Дьяк. - Меня ты перебил
по-хулигански.
- Извини, Евстафьич. Говорить не буду, но за счастье молодых непременно
выпью. Кто со мной?
Кружки сошлись над столом с глухим хлопающим звуком.
- Теперь бы и песняка давануть не грех!
Гнатюк обошел взглядом каждого бандеровца.
- Давай! Давай, хлопцы! - поощрил Дьяк. - Нущай мальчонка тот
запущенный пора