думал, что "чеховская Кошка" -- название неизвестной
мне кошачьей породы. Вроде "сиамской Кошки" или "сибирской". Но потом узнал
от Шуры, что Чехов, вроде моего Плоткина, тоже был литератором, и Шура его
очень любил и уважал. А вот как сам Чехов относился к моему Плоткину - об
этом никогда разговора не было.
...Короче, жрал я это потрясающий "татарский бифштекс" - свежайший
сырой мясной фарш, закусывал своими любимыми оливками, чем привел в немалое
удивление и своего Водилу, и Лысого, который время от времени, заглядывал ко
мне под стол и говорил:
- Ну и котяра... Вот это да!..
- Кыся - что надо. Можно сказать - друг, товарищ и брат. А
башковитый!.. Он про тебя счас такое понимает, что если бы ты, к примеру,
узнал - сразу бы выпал в осадок! - вдруг сказал Водила.
Я с перепугу даже есть перестал. Ну, что за трепло?! Кто его за язык
тянет раньше времени?! Ты подожди, когда Лысый сам расколется. Когда первым
заговорит о деле... Но Лысый, слава Богу, не принял всерьез последнюю фразу
Водилы. Он рассмеялся и, словно отвечая мне, сказал:
- Слушай... Я все хотел с тобой об одном деле поговорить.
Ох елки-палки! Неужели я действую и на Лысого?! Потряс!!! Как же это
обратить в нашу с Водилой пользу?
А мой Водила, засранец такой, не просек ответственности момента -
заткнуться и слушать - и говорит Лысому:
- Ты еврей или русский?
Лысый обиделся, разозлился, разнервничался:
- Да ты чо?! Белены объелся?! Нашел, бля, еврея!.. Да я русак чистейших
кровей! Да я этих жидов!.. Ты, чо? В своем уме?!
- Ну, все, все... Извини, браток, - говорит мой Водила. - Просто ты
счас в столовке сидишь, кушаешь, а беретку свою не снимаешь, как положено по
христианскому обычаю. Вот я и подумал - уж не еврей ли ты? Им-то как раз по
ихней вере положено за столом сидеть в такой шапочке - кипа называется...
Лысый нехотя стянул берет с головы и обиженно произнес:
- Ты тоже, знаешь, говори, да не заговаривайся. Я может, стесняюсь
здесь своей плешью отсвечивать. Вот и ношу беретку.
- Госссподи!.. - виновато вздохнул Водила. - Да, носи ты хоть
шапку-ушанку, хоть с голой жопой ходи - кто тебе тут чего скажет? Не,
правда, извини меня, корешок... Не хотел обидеть. Тем более, что я лично
евреев даже очень уважаю. Не обижайся. Давай, я лучше тебе частушку хорошую
спою, чтобы ты на меня зла не держал...
И Водила тихонько запел:
Кудри вьются, кудри вьются,
Кудри вьются у блядей...
Ах, почему они не вьются
У порядочных людей?..
Неожиданно, чей-то молодой и приятный голос так же негромко продолжил:
Потому, что у блядей
Деньги есть для бигудей,
А у порядочных людей
Все уходит на блядей!..
Я сидел под столом со своей тарелкой и, кроме чужих ног в потрепанных
джинсах и кроссовках на липучках, ни черта больше не видел. А сердце у меня
уже тревожно кувыркнулось, дыхание перехватило, и последняя оливка стала
поперек горла. Еле проглотил. Уж слишком от этого любителя частушек тянуло
кисло-оружейным металлическим запахом!
- Здорово, мужики! - услышал я и, на всякий случай, вспрыгнул на один
из двух свободных стульев у нашего столика. Мало ли... Чем черт не шутит?
Может, и я пригожусь. У нашего стола стоял худенький, невысокий и
по-человечески очень симпатичный паренек лет девятнадцати-двадцати. В руках
о
мне кошачьей породы. Вроде "сиамской Кошки" или "сибирской". Но потом узнал
от Шуры, что Чехов, вроде моего Плоткина, тоже был литератором, и Шура его
очень любил и уважал. А вот как сам Чехов относился к моему Плоткину - об
этом никогда разговора не было.
...Короче, жрал я это потрясающий "татарский бифштекс" - свежайший
сырой мясной фарш, закусывал своими любимыми оливками, чем привел в немалое
удивление и своего Водилу, и Лысого, который время от времени, заглядывал ко
мне под стол и говорил:
- Ну и котяра... Вот это да!..
- Кыся - что надо. Можно сказать - друг, товарищ и брат. А
башковитый!.. Он про тебя счас такое понимает, что если бы ты, к примеру,
узнал - сразу бы выпал в осадок! - вдруг сказал Водила.
Я с перепугу даже есть перестал. Ну, что за трепло?! Кто его за язык
тянет раньше времени?! Ты подожди, когда Лысый сам расколется. Когда первым
заговорит о деле... Но Лысый, слава Богу, не принял всерьез последнюю фразу
Водилы. Он рассмеялся и, словно отвечая мне, сказал:
- Слушай... Я все хотел с тобой об одном деле поговорить.
Ох елки-палки! Неужели я действую и на Лысого?! Потряс!!! Как же это
обратить в нашу с Водилой пользу?
А мой Водила, засранец такой, не просек ответственности момента -
заткнуться и слушать - и говорит Лысому:
- Ты еврей или русский?
Лысый обиделся, разозлился, разнервничался:
- Да ты чо?! Белены объелся?! Нашел, бля, еврея!.. Да я русак чистейших
кровей! Да я этих жидов!.. Ты, чо? В своем уме?!
- Ну, все, все... Извини, браток, - говорит мой Водила. - Просто ты
счас в столовке сидишь, кушаешь, а беретку свою не снимаешь, как положено по
христианскому обычаю. Вот я и подумал - уж не еврей ли ты? Им-то как раз по
ихней вере положено за столом сидеть в такой шапочке - кипа называется...
Лысый нехотя стянул берет с головы и обиженно произнес:
- Ты тоже, знаешь, говори, да не заговаривайся. Я может, стесняюсь
здесь своей плешью отсвечивать. Вот и ношу беретку.
- Госссподи!.. - виновато вздохнул Водила. - Да, носи ты хоть
шапку-ушанку, хоть с голой жопой ходи - кто тебе тут чего скажет? Не,
правда, извини меня, корешок... Не хотел обидеть. Тем более, что я лично
евреев даже очень уважаю. Не обижайся. Давай, я лучше тебе частушку хорошую
спою, чтобы ты на меня зла не держал...
И Водила тихонько запел:
Кудри вьются, кудри вьются,
Кудри вьются у блядей...
Ах, почему они не вьются
У порядочных людей?..
Неожиданно, чей-то молодой и приятный голос так же негромко продолжил:
Потому, что у блядей
Деньги есть для бигудей,
А у порядочных людей
Все уходит на блядей!..
Я сидел под столом со своей тарелкой и, кроме чужих ног в потрепанных
джинсах и кроссовках на липучках, ни черта больше не видел. А сердце у меня
уже тревожно кувыркнулось, дыхание перехватило, и последняя оливка стала
поперек горла. Еле проглотил. Уж слишком от этого любителя частушек тянуло
кисло-оружейным металлическим запахом!
- Здорово, мужики! - услышал я и, на всякий случай, вспрыгнул на один
из двух свободных стульев у нашего столика. Мало ли... Чем черт не шутит?
Может, и я пригожусь. У нашего стола стоял худенький, невысокий и
по-человечески очень симпатичный паренек лет девятнадцати-двадцати. В руках
о