Бармен.. Лысый!..
Мюнхен!!! Очнись, Водила!
Я лизал его щеки, нос, глаза, я кричал в его уши, и вел себя как
умалишенный, а окаменевшие от неожиданности и испуга Настя и Митя стояли как
вкопанные с открытыми ртами.
Я весь перемазался в каше, которая выпадала из безжизненного рта
Водилы, но в какой-то момент я вдруг почувствовал, как шевельнулись его
пальцы!
Я не поверил самому себе, отстранился и уставился Водиле прямо в
глаза... И увидел, что глаза Водилы ОЖИВАЮТ!..
- Водила! - закричал я еще сильней и даже укусил его за ухо!
А Водила...
Ну бывают же, черт вас всех побери, замечательные чудеса на нашем
паршивом белом свете!!!
А Водила все сильнее и сильнее прижимал меня к себе оживающими руками,
уже почти осмысленно разглядывал меня широко открытыми глазами и вдруг...
И вдруг лицо его исказила мучительная гримаса, будто от очень сильной
боли. Мне даже показалось, что я СЛЫШАЛ, как в его голове что-то тихо-тихо
щелкнуло, а по спине (но это уже видели и Настя, и Митя) прошла судорога с
едва слышным хрустом.
Неожиданно Водила сам себе вытер рот, и превозмогая какие-то
таинственные внутренние тормоза, сипло, скрипучим голосом, как очень долго
молчавший Человек, запинаясь, раздельно проговорил:
- К... Кы-ся...
Лицо его стало постепенно разглаживаться, словно боль начала затихать,
и он, уже куда более уверенно, снова проскрипел:
- Кы-ся при-шел... Родной... мой... Кыся!.. Где мы, Кыся?!
Я смотрел в оживающие глаза Водилы и МЫСЛЕННО молясь Господу Богу, Ричарду Шелдрейсу и Конраду Лоренцу, умолял его:
"ВСТАНЬ, ВОДИЛА! ВСТАНЬ!!! ТЫ УЖЕ ШЕВЕЛИШЬ РУКАМИ, ТЫ ДАЖЕ ДЕРЖИШЬ МЕНЯ
- А Я ВЕДЬ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ... ТЫ УЖЕ РАЗГОВАРИВАЕШЬ!.. ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО
ВСТАТЬ! ВСТАНЬ, ВОДИЛА! УМОЛЯЮ ТЕБЯ!
Завороженно глядя мне в глаза, Водила глубоко вдохнул и с хорошо
слышным хрустом во всем своем отощавшем, но по-прежнему очень большом теле,
с невероятным трудом приподнялся из своей инвалидной коляски и ВСТАЛ НА
НОГИ, держа меня на руках!..
- Мамочка! Мамочка!.. - закричала Настя. - Папа заговорил!.. Папа
заговорил и сам встал на ноги!!!
А я упал в обморок... Так и повис на руках у Водилы.
Кто бы мог подумать, что от очень сильного нервного перенапряжения Коты
могут упасть в обморок?! А вот, оказывается, могут.
Ночевал я все-таки в своем пятизвездочном Котово-Собачьем пансионе
господина Пилипенко И. А., потому что когда меня откачали и я пришел в себя,
Митя -- мой верный шофер и телохранитель, настоял на том, чтобы я не
оставался ночевать в Водилином доме, а немедленно ехал бы в Пилипенковский
пансион. Там, дескать, круглосуточно дежурят врачи-ветеринары - не ниже
доцентов и докторов наук, и он, Митя, не имеет права оставить меня сейчас
без врачебного присмотра после всех тех нервных стрессов, которые свалились
на мою голову в первый же день пребывания в Петербурге. На этом он
настаивает и как Друг, и как Человек, отвечающий за каждый мой волосок своею
собственной головой. Тем более, что на дворе уже почти ночь, а завтра у
Кыси, как он понимает, очень и очень нелегкий день...
Мы вернулись в Пилипенковский пансион. Митя зарегистрировал наше
возвращение и немедленно потребовал врача для "господина Кыси фон
Тифенбаха". Тут же появился доктор в шуршащем крахмальном халате с оче
Мюнхен!!! Очнись, Водила!
Я лизал его щеки, нос, глаза, я кричал в его уши, и вел себя как
умалишенный, а окаменевшие от неожиданности и испуга Настя и Митя стояли как
вкопанные с открытыми ртами.
Я весь перемазался в каше, которая выпадала из безжизненного рта
Водилы, но в какой-то момент я вдруг почувствовал, как шевельнулись его
пальцы!
Я не поверил самому себе, отстранился и уставился Водиле прямо в
глаза... И увидел, что глаза Водилы ОЖИВАЮТ!..
- Водила! - закричал я еще сильней и даже укусил его за ухо!
А Водила...
Ну бывают же, черт вас всех побери, замечательные чудеса на нашем
паршивом белом свете!!!
А Водила все сильнее и сильнее прижимал меня к себе оживающими руками,
уже почти осмысленно разглядывал меня широко открытыми глазами и вдруг...
И вдруг лицо его исказила мучительная гримаса, будто от очень сильной
боли. Мне даже показалось, что я СЛЫШАЛ, как в его голове что-то тихо-тихо
щелкнуло, а по спине (но это уже видели и Настя, и Митя) прошла судорога с
едва слышным хрустом.
Неожиданно Водила сам себе вытер рот, и превозмогая какие-то
таинственные внутренние тормоза, сипло, скрипучим голосом, как очень долго
молчавший Человек, запинаясь, раздельно проговорил:
- К... Кы-ся...
Лицо его стало постепенно разглаживаться, словно боль начала затихать,
и он, уже куда более уверенно, снова проскрипел:
- Кы-ся при-шел... Родной... мой... Кыся!.. Где мы, Кыся?!
Я смотрел в оживающие глаза Водилы и МЫСЛЕННО молясь Господу Богу, Ричарду Шелдрейсу и Конраду Лоренцу, умолял его:
"ВСТАНЬ, ВОДИЛА! ВСТАНЬ!!! ТЫ УЖЕ ШЕВЕЛИШЬ РУКАМИ, ТЫ ДАЖЕ ДЕРЖИШЬ МЕНЯ
- А Я ВЕДЬ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ... ТЫ УЖЕ РАЗГОВАРИВАЕШЬ!.. ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО
ВСТАТЬ! ВСТАНЬ, ВОДИЛА! УМОЛЯЮ ТЕБЯ!
Завороженно глядя мне в глаза, Водила глубоко вдохнул и с хорошо
слышным хрустом во всем своем отощавшем, но по-прежнему очень большом теле,
с невероятным трудом приподнялся из своей инвалидной коляски и ВСТАЛ НА
НОГИ, держа меня на руках!..
- Мамочка! Мамочка!.. - закричала Настя. - Папа заговорил!.. Папа
заговорил и сам встал на ноги!!!
А я упал в обморок... Так и повис на руках у Водилы.
Кто бы мог подумать, что от очень сильного нервного перенапряжения Коты
могут упасть в обморок?! А вот, оказывается, могут.
Ночевал я все-таки в своем пятизвездочном Котово-Собачьем пансионе
господина Пилипенко И. А., потому что когда меня откачали и я пришел в себя,
Митя -- мой верный шофер и телохранитель, настоял на том, чтобы я не
оставался ночевать в Водилином доме, а немедленно ехал бы в Пилипенковский
пансион. Там, дескать, круглосуточно дежурят врачи-ветеринары - не ниже
доцентов и докторов наук, и он, Митя, не имеет права оставить меня сейчас
без врачебного присмотра после всех тех нервных стрессов, которые свалились
на мою голову в первый же день пребывания в Петербурге. На этом он
настаивает и как Друг, и как Человек, отвечающий за каждый мой волосок своею
собственной головой. Тем более, что на дворе уже почти ночь, а завтра у
Кыси, как он понимает, очень и очень нелегкий день...
Мы вернулись в Пилипенковский пансион. Митя зарегистрировал наше
возвращение и немедленно потребовал врача для "господина Кыси фон
Тифенбаха". Тут же появился доктор в шуршащем крахмальном халате с оче