оятельным, я же всегда смогу призвать тебя
на помощь! А, Кыся? По-моему, замечательная идея!
Я вежливо похихикал в ответ, а сам подумал: "Господи! Как говорится,
"Сохрани и помилуй!.." Как было бы прекрасно, если бы моя помощь
понадобилась только в этом случае!.."
Для того, чтобы скрыть свое смятение, я сделал вид, что разглядываю
висящую на стене небольшую картинку, кстати, действительно оказавшуюся мне
знакомой.
- Нравится? - продолжая улыбаться, спросил меня Фридрих.
- Очень! - искренне сказал я. - Это Матисс...
Фридрих фон Тифенбах покачнулся и чуть не рухнул на пол!
Он ухватился за спинку высокого кожаного кресла, стоявшего у
письменного стола, и неловко упал в него, вцепившись побелевшими от
напряжения пальцами в подлокотники кресла.
- Что ты сказал?!! - прошептал он, и я испугался, что его сейчас хватит
кондрашка.
Вот таких резких перепадов настроения у пожилых - что Котов, что Людей
-- я очень боюсь. Это просто невероятно опасно.
- Я сказал, что это картина Матисса. Был такой французский художник...
- попытался я его успокоить.
- Я-то это знаю!.. - негромко, и почему-то очень тонким голосом
прокричал фон Тифенбах. - А вот откуда это знаешь ТЫ?!.
Наверное, с того момента, как я что-то понял про Франца Мозера, я тоже
находился на таком нервном вздрюче, что как только посмотрел на эту
картинку, так в башке у меня открылась какая-то створка, и в памяти
неожиданно всплыла и картинка, и имя художника. У Шуры Плоткина было ужасно
много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в них
любимые Шурой картинки.
Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в
себя.
- Это подлинник, - слабым голосом проговорил он, и я почувствовал, что
он очень гордится этим словом.
Я понятия не имел, что такое "подлинник", но переспрашивать не стал.
"Подлинник" и "подлинник"... Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких
подлинников в альбомах было несколько сотен...
Почему я, спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон
Тифенбаха, так подробно рассказываю о первом... вернее, - о первых днях
своего пребывания в Грюнвальде?
Наверное, потому, что новизна увиденного, еще не притупленная привычной
будничностью, всегда требует некоего выплеска на аудиторию. Начинаешь
чувствовать свою исключительность. Вспомните то время, когда поездка нашего
Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот же Человек,
нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал минимум в течение
трех месяцев, рассказывая о своем пребывании ТАМ! От него же деваться было
некуда!..
А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным
образом уходили в мир иной со словами: "...помню, когда мы в шестьдесят
девятом году были в Варшаве..." И привет!
Ну, а во-вторых, потому, что все мои последующие открытия и ожидание
грядущих событий, захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть в
таком нервном напряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме ЭТОГО
- ГРЯДУЩЕГО, не видел и не слышал.
Признаюсь, как на духу - я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу стал
меньше думать... Тут я неверно выразился. Не меньше - реже. Но с такой же
тоской, с тем же беспокойством.
Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачны
на помощь! А, Кыся? По-моему, замечательная идея!
Я вежливо похихикал в ответ, а сам подумал: "Господи! Как говорится,
"Сохрани и помилуй!.." Как было бы прекрасно, если бы моя помощь
понадобилась только в этом случае!.."
Для того, чтобы скрыть свое смятение, я сделал вид, что разглядываю
висящую на стене небольшую картинку, кстати, действительно оказавшуюся мне
знакомой.
- Нравится? - продолжая улыбаться, спросил меня Фридрих.
- Очень! - искренне сказал я. - Это Матисс...
Фридрих фон Тифенбах покачнулся и чуть не рухнул на пол!
Он ухватился за спинку высокого кожаного кресла, стоявшего у
письменного стола, и неловко упал в него, вцепившись побелевшими от
напряжения пальцами в подлокотники кресла.
- Что ты сказал?!! - прошептал он, и я испугался, что его сейчас хватит
кондрашка.
Вот таких резких перепадов настроения у пожилых - что Котов, что Людей
-- я очень боюсь. Это просто невероятно опасно.
- Я сказал, что это картина Матисса. Был такой французский художник...
- попытался я его успокоить.
- Я-то это знаю!.. - негромко, и почему-то очень тонким голосом
прокричал фон Тифенбах. - А вот откуда это знаешь ТЫ?!.
Наверное, с того момента, как я что-то понял про Франца Мозера, я тоже
находился на таком нервном вздрюче, что как только посмотрел на эту
картинку, так в башке у меня открылась какая-то створка, и в памяти
неожиданно всплыла и картинка, и имя художника. У Шуры Плоткина было ужасно
много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в них
любимые Шурой картинки.
Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в
себя.
- Это подлинник, - слабым голосом проговорил он, и я почувствовал, что
он очень гордится этим словом.
Я понятия не имел, что такое "подлинник", но переспрашивать не стал.
"Подлинник" и "подлинник"... Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких
подлинников в альбомах было несколько сотен...
Почему я, спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон
Тифенбаха, так подробно рассказываю о первом... вернее, - о первых днях
своего пребывания в Грюнвальде?
Наверное, потому, что новизна увиденного, еще не притупленная привычной
будничностью, всегда требует некоего выплеска на аудиторию. Начинаешь
чувствовать свою исключительность. Вспомните то время, когда поездка нашего
Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот же Человек,
нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал минимум в течение
трех месяцев, рассказывая о своем пребывании ТАМ! От него же деваться было
некуда!..
А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным
образом уходили в мир иной со словами: "...помню, когда мы в шестьдесят
девятом году были в Варшаве..." И привет!
Ну, а во-вторых, потому, что все мои последующие открытия и ожидание
грядущих событий, захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть в
таком нервном напряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме ЭТОГО
- ГРЯДУЩЕГО, не видел и не слышал.
Признаюсь, как на духу - я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу стал
меньше думать... Тут я неверно выразился. Не меньше - реже. Но с такой же
тоской, с тем же беспокойством.
Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачны