тупить к родителю или наставнику, под ферулой которого
обязан выучить полупудовые грамматики и лексиконы древнего мира и десятка
три всякого рода учебников; после этого, лет в восемнадцать, с появлением
страстей, поступить в какой-нибудь германский университет, для того чтобы
приобресть факультетское воспитание и насладиться жизнию.
Такого рода системе воспитания хотел подвергнуть почтенный профессор и
сироту Бахтиарова; но, к несчастию, увидел, что это почти невозможно, потому
что ребенок был уже четырнадцати лет и не знал еще ни одного древнего языка
и, кроме того, оказывал решительную неспособность выучивать длинные уроки, а
лет в пятнадцать, ровно тремя годами ранее против системы немца, начал
обнаруживать явное присутствие страстей, потому что, несмотря на все
предпринимаемые немцем меры, каждый почти вечер присутствовал за
театральными кулисами, бегал по бульварам, знакомился со всеми соседними
гризетками и, наконец, в один прекрасный вечер пойман был наставником в
довольно двусмысленной сцене с молоденькой экономкой, взятою почтенным
профессором в дом для собственного комфорта. Убедившись решительно последним
обстоятельством в присутствии страстей в молодом воспитаннике, немец решился
отравить его в один из германских университетов. Юноша, с своей стороны,
очень этому обрадовался, потому что немец, а главное дело, его кухня,
несмотря на привлекательную экономку, страшно ему надоели, и таким образом
месяца через два он уже был в Германии.
Наставник снабдил Бахтиарова целою дюжиной рекомендательных писем к
знаменитым ученостям. Но он не явился ни к одной из них и даже, может быть,
не поступил бы и в университет, если бы еще существовавшая в то время бурша
не подействовала сильно на его воображение. Он тотчас же переменил модный
парижский фрак на полуиспанский колет, запасся лосиною курткой и рапирами,
начал выпивать неимоверное количество пива, курить крепкий кнастер и
волочиться за немками. Прошло два года. Бахтиаров по слуху узнал философские
системы, понял дух римской истории, выучил несколько монологов Фауста; но,
наконец, ему страшно надоели и туманная Германия, и бурша, и кнастер, и
медхен{446}; он решился ехать в Россию и тотчас же поступить в кавалерийский
полк, - и не более как через год из него вышел красивый, ловкий и довольно
исполнительный офицер.
Обеспеченность состояния, прекрасные манеры и почти ученое воспитание
сблизили Бахтиарова на дружескую ногу с некоторыми из его аристократических
товарищей. Но честолюбивому корнету хотелось более - ему хотелось попасть в
тот заветный круг, в котором жили его друзья, посмотреть поближе на тех
милых женщин, о которых они беспрестанно говорили и в которых были влюблены.
Его представили, но замечен он не был. Бахтиаров, впрочем, принадлежал к
числу тех людей, которые не отступятся от своего намерения при первой
неудаче. Он поклялся заставить себя заметить и с этой целию вздумал удивить
Петербург богатством: покупал превосходные экипажи, переменял их через
месяц, нанял огромную и богатую квартиру и начал давать своим породистым
приятелям лукулловские обеды, обливая их с ног до головы шампанским и старым
венгерским.
Слух о неимоверных издержках его достиг до будуаров, его стали
замечать, остроумие его начало смешить; и таким образом прошло три года. Но
между тем как честолюбивый ко
обязан выучить полупудовые грамматики и лексиконы древнего мира и десятка
три всякого рода учебников; после этого, лет в восемнадцать, с появлением
страстей, поступить в какой-нибудь германский университет, для того чтобы
приобресть факультетское воспитание и насладиться жизнию.
Такого рода системе воспитания хотел подвергнуть почтенный профессор и
сироту Бахтиарова; но, к несчастию, увидел, что это почти невозможно, потому
что ребенок был уже четырнадцати лет и не знал еще ни одного древнего языка
и, кроме того, оказывал решительную неспособность выучивать длинные уроки, а
лет в пятнадцать, ровно тремя годами ранее против системы немца, начал
обнаруживать явное присутствие страстей, потому что, несмотря на все
предпринимаемые немцем меры, каждый почти вечер присутствовал за
театральными кулисами, бегал по бульварам, знакомился со всеми соседними
гризетками и, наконец, в один прекрасный вечер пойман был наставником в
довольно двусмысленной сцене с молоденькой экономкой, взятою почтенным
профессором в дом для собственного комфорта. Убедившись решительно последним
обстоятельством в присутствии страстей в молодом воспитаннике, немец решился
отравить его в один из германских университетов. Юноша, с своей стороны,
очень этому обрадовался, потому что немец, а главное дело, его кухня,
несмотря на привлекательную экономку, страшно ему надоели, и таким образом
месяца через два он уже был в Германии.
Наставник снабдил Бахтиарова целою дюжиной рекомендательных писем к
знаменитым ученостям. Но он не явился ни к одной из них и даже, может быть,
не поступил бы и в университет, если бы еще существовавшая в то время бурша
не подействовала сильно на его воображение. Он тотчас же переменил модный
парижский фрак на полуиспанский колет, запасся лосиною курткой и рапирами,
начал выпивать неимоверное количество пива, курить крепкий кнастер и
волочиться за немками. Прошло два года. Бахтиаров по слуху узнал философские
системы, понял дух римской истории, выучил несколько монологов Фауста; но,
наконец, ему страшно надоели и туманная Германия, и бурша, и кнастер, и
медхен{446}; он решился ехать в Россию и тотчас же поступить в кавалерийский
полк, - и не более как через год из него вышел красивый, ловкий и довольно
исполнительный офицер.
Обеспеченность состояния, прекрасные манеры и почти ученое воспитание
сблизили Бахтиарова на дружескую ногу с некоторыми из его аристократических
товарищей. Но честолюбивому корнету хотелось более - ему хотелось попасть в
тот заветный круг, в котором жили его друзья, посмотреть поближе на тех
милых женщин, о которых они беспрестанно говорили и в которых были влюблены.
Его представили, но замечен он не был. Бахтиаров, впрочем, принадлежал к
числу тех людей, которые не отступятся от своего намерения при первой
неудаче. Он поклялся заставить себя заметить и с этой целию вздумал удивить
Петербург богатством: покупал превосходные экипажи, переменял их через
месяц, нанял огромную и богатую квартиру и начал давать своим породистым
приятелям лукулловские обеды, обливая их с ног до головы шампанским и старым
венгерским.
Слух о неимоверных издержках его достиг до будуаров, его стали
замечать, остроумие его начало смешить; и таким образом прошло три года. Но
между тем как честолюбивый ко