нести его взгляда и потупилась; Юлия, по-видимому, глядевшая на
свою работу, в то же время прилежно следила за Бахтиаровым и, поймав его
продолжительный взгляд на Масурову, посмотрела на него с немым укором.
Губернский лев тотчас начал глядеть на потолок. Лизавета Васильевна, с своей
стороны, тоже все видела и, наконец, встала.
- Куда же вы? - спросила Юлия тем тоном, которым обыкновенно говорят
хозяева гостям, когда искрение желают, чтобы они поскорее убирались
восвояси.
- Домой. Дети одни. Прощайте, ma soeur, adieu, monsieur, - проговорила
Масурова и уехала.
Во всей этой сцене Масурова, как мы видели, по возможности владела
собою. Но когда она возвратилась домой, силы ее оставили; бледная,
истерзанная, упала она на кресло и долго сидела в таком положении, а потом
позвала было к себе Костю, игравшего у окошка бумажною лошадкою, хотела
ласкать его, заговаривала с ним, но все напрасно - слезы невольно текли по
щекам ее. "Господи!" - проговорила она, оттолкнула от себя ребенка и ушла в
свою комнату. Приехал Михайло Николаич и не мог добиться от жены ни одного
слова. Она сидела задумавшись и, кажется, решительно не понимала и не
видела, что происходит вокруг нее.
По отъезде Масуровой Бахтиаров и Юлия несколько минут молчали.
- Она все знает, - сказала, вздохнув, Бешметева. - Вот видишь ли, -
продолжала она, устремив на Бахтиарова нежный взор, - что я еще сделала? -
ничего, а между тем злые люди клевещут на меня. Но я теперь спокойна;
совесть меня не укоряет; если бы даже и папенька узнал, я бы и тому сказала,
что я люблю тебя, но люблю благородною любовью. Я не понимаю, что у вас,
мужчин, за страсть отнимать у женщин спокойствие души, делая из них, чистых
и прекрасных, каких-то гадких существ, которых вы сами будете после
презирать.
Бахтиаров не обратил, кажется, должного внимания на этот прекрасный
монолог, потому что занят был какими-то собственными соображениями, и при
последних словах он встал и взялся за шляпу.
- Куда же? - спросила Юлия.
- Нужно. Надо поздравить одного именинника, - отвечал лев.
- Опять меня оставляешь, бог с тобой!
- Нужно. Увидимся.
- Скоро?
- Скоро.
- Постой, два слова. Было у тебя что-нибудь с Масуровой?
- Решительно ничего.
- Лжете вы, monsieur, она в вас влюблена по уши, а теперь ревнует.
- Ты думаешь?
- А ты не видишь будто бы... Ох, какой ты хитрец!
- Adieu, - проговорил франт и, как бы желая загладить свою холодность,
взял руку Юлии и крепко поцеловал ее...
Долго, очень долго смотрела Юлия вслед ему и потом в раздумье села за
пяльцы, но не могла вышивать, потому что в подобном состоянии только для
вида садилась за работу.
Между тем Бахтиаров приехал домой. Здесь я считаю себя обязанным
представить читателю моему тот монолог, который произнес он сам с собою,
ходя взад и вперед по своему залу. "Чудная эта женщина - Масурова, - думал
он, - какие у ней прекрасные манеры! Насколько она лучше этой Бешметевой! А
эта решительно дрянь: в каждом слове, в каждом ее движении так и лезет в
глаза провинцией; покуда молчит, еще ничего: свежа... грудь хорошо
развита... и, должно быть, довольно страстная женщина... Но Масурова... черт
знает что за женщина. Вот три года, как я за ней ухаживал, и как она себя
выдерживает! Не может же быть, чтобы э
свою работу, в то же время прилежно следила за Бахтиаровым и, поймав его
продолжительный взгляд на Масурову, посмотрела на него с немым укором.
Губернский лев тотчас начал глядеть на потолок. Лизавета Васильевна, с своей
стороны, тоже все видела и, наконец, встала.
- Куда же вы? - спросила Юлия тем тоном, которым обыкновенно говорят
хозяева гостям, когда искрение желают, чтобы они поскорее убирались
восвояси.
- Домой. Дети одни. Прощайте, ma soeur, adieu, monsieur, - проговорила
Масурова и уехала.
Во всей этой сцене Масурова, как мы видели, по возможности владела
собою. Но когда она возвратилась домой, силы ее оставили; бледная,
истерзанная, упала она на кресло и долго сидела в таком положении, а потом
позвала было к себе Костю, игравшего у окошка бумажною лошадкою, хотела
ласкать его, заговаривала с ним, но все напрасно - слезы невольно текли по
щекам ее. "Господи!" - проговорила она, оттолкнула от себя ребенка и ушла в
свою комнату. Приехал Михайло Николаич и не мог добиться от жены ни одного
слова. Она сидела задумавшись и, кажется, решительно не понимала и не
видела, что происходит вокруг нее.
По отъезде Масуровой Бахтиаров и Юлия несколько минут молчали.
- Она все знает, - сказала, вздохнув, Бешметева. - Вот видишь ли, -
продолжала она, устремив на Бахтиарова нежный взор, - что я еще сделала? -
ничего, а между тем злые люди клевещут на меня. Но я теперь спокойна;
совесть меня не укоряет; если бы даже и папенька узнал, я бы и тому сказала,
что я люблю тебя, но люблю благородною любовью. Я не понимаю, что у вас,
мужчин, за страсть отнимать у женщин спокойствие души, делая из них, чистых
и прекрасных, каких-то гадких существ, которых вы сами будете после
презирать.
Бахтиаров не обратил, кажется, должного внимания на этот прекрасный
монолог, потому что занят был какими-то собственными соображениями, и при
последних словах он встал и взялся за шляпу.
- Куда же? - спросила Юлия.
- Нужно. Надо поздравить одного именинника, - отвечал лев.
- Опять меня оставляешь, бог с тобой!
- Нужно. Увидимся.
- Скоро?
- Скоро.
- Постой, два слова. Было у тебя что-нибудь с Масуровой?
- Решительно ничего.
- Лжете вы, monsieur, она в вас влюблена по уши, а теперь ревнует.
- Ты думаешь?
- А ты не видишь будто бы... Ох, какой ты хитрец!
- Adieu, - проговорил франт и, как бы желая загладить свою холодность,
взял руку Юлии и крепко поцеловал ее...
Долго, очень долго смотрела Юлия вслед ему и потом в раздумье села за
пяльцы, но не могла вышивать, потому что в подобном состоянии только для
вида садилась за работу.
Между тем Бахтиаров приехал домой. Здесь я считаю себя обязанным
представить читателю моему тот монолог, который произнес он сам с собою,
ходя взад и вперед по своему залу. "Чудная эта женщина - Масурова, - думал
он, - какие у ней прекрасные манеры! Насколько она лучше этой Бешметевой! А
эта решительно дрянь: в каждом слове, в каждом ее движении так и лезет в
глаза провинцией; покуда молчит, еще ничего: свежа... грудь хорошо
развита... и, должно быть, довольно страстная женщина... Но Масурова... черт
знает что за женщина. Вот три года, как я за ней ухаживал, и как она себя
выдерживает! Не может же быть, чтобы э