смеется над нею и над ее любовью? Напрасно рассудок
говорил бедной женщине, что это не должно ее беспокоить, что, отторгнувшись
от Бахтиарова, она не имеет никакого права обязывать его, как мужчину, на
верность, что это даже лучше, потому что предохранит ее самое навсегда от
падения. Но сердце не слушало, оно тосковало, грустило и ревновало. Приехал
Михайло Николаич и, как обыкновенно, немного пьян; он начал было длинный
рассказ о том, что кто-то без всяких уважительных причин прибил кого-то
стулом. Но Лизавета Васильевна, ссылаясь на болезнь, просила мужа идти в
свою комнату. Тот ушел, но только не в свою комнату, а велел заложить лошадь
и опять куда-то уехал.
На другой день поутру, часу в двенадцатом, Масурова отправилась к
брату. Я не могу здесь умолчать о том, что единственной причиною этой
поездки был рассказ горничной девки. "Я, верно, застану его у нее, - думала
Лизавета Васильевна, - а если нет, то нарочно буду заговаривать о нем и
увижу, как она будет себя вести". Приехав к Бешметевым и увидя у крыльца
лошадь Бахтиарова, она тихо прошла лакейскую, в которой никого не было, и
еще осторожнее пошла по зале. Дверь в гостиную была притворена, и оставалось
небольшое отверстие. Лизавета Васильевна не могла утерпеть и, не входя в
комнату, заглянула в щель. Все сомнения рушились: Бахтиаров сидел на диване
рядом с Юлией, которая одною рукой, опирающейся на стол, поддерживала свою
голову, а другою держала затянутую в перчатку руку льва. Она была грустна и
в заметном волнении! Что же касается до Бахтиарова, то он тоже смотрел
довольно пристально на Юлию, но с каким именно выражением, Масурова не могла
уже заметить, потому что сама едва удержалась на ногах. Дрожащими руками
схватилась она за косяк двери и несколько минут пробыла как бы в
бессознательном состоянии. Придя несколько в себя, она отошла от двери,
начала довольно громко кашлять и с этими уже предосторожностями вошла в
гостиную. При входе ее хозяйка сидела у окна за пяльцами, Бахтиаров
оставался на прежнем месте. Юлия в смущении поздоровалась с сестрой и
просила ее сесть. Несколько минут продолжалось странное молчание.
- А брат где? - спросила, наконец, Лизавета Васильевна.
- Он на службе, - отвечала Юлия. - Как теперь ваше здоровье?
- Мне лучше.
Здесь разговор прекратился на несколько минут.
- Как здоровье Михайла Николаича?
- Он здоров.
И опять разговор прекратился.
- Какое у вас миленькое платье! Где брали?
- У Кривоногова.
- У него все товары со вкусом.
- Нельзя сказать!
Опять молчание, которое прервала уже Лизавета Васильевна.
- Что вы теперь поделываете? - спросила она.
- Ничего особенного, вышиваю подушку.
- А я так ужасно скучаю: книг совершенно нет. Вы, я слышала, ma soeur,
берете книги у Александра Сергеича, - сказала Лизавета Васильевна, указав
глазами на Бахтиарова.
При этом намеке Юлия вся вспыхнула. Что же касается до губернского
льва, то в первую минуту он надулся, но потом на устах его появилась улыбка,
как будто бы ему был приятен намек Масуровой. Возобновившийся потом, после
непродолжительного молчания, разговор также как-то не вязался, но зато очень
много говорили глаза: Бахтиаров, не говоривший почти ни слова, несколько
минут пристально смотрел на Лизавету Васильевну, которая, видно, была не в
состоянии вы
говорил бедной женщине, что это не должно ее беспокоить, что, отторгнувшись
от Бахтиарова, она не имеет никакого права обязывать его, как мужчину, на
верность, что это даже лучше, потому что предохранит ее самое навсегда от
падения. Но сердце не слушало, оно тосковало, грустило и ревновало. Приехал
Михайло Николаич и, как обыкновенно, немного пьян; он начал было длинный
рассказ о том, что кто-то без всяких уважительных причин прибил кого-то
стулом. Но Лизавета Васильевна, ссылаясь на болезнь, просила мужа идти в
свою комнату. Тот ушел, но только не в свою комнату, а велел заложить лошадь
и опять куда-то уехал.
На другой день поутру, часу в двенадцатом, Масурова отправилась к
брату. Я не могу здесь умолчать о том, что единственной причиною этой
поездки был рассказ горничной девки. "Я, верно, застану его у нее, - думала
Лизавета Васильевна, - а если нет, то нарочно буду заговаривать о нем и
увижу, как она будет себя вести". Приехав к Бешметевым и увидя у крыльца
лошадь Бахтиарова, она тихо прошла лакейскую, в которой никого не было, и
еще осторожнее пошла по зале. Дверь в гостиную была притворена, и оставалось
небольшое отверстие. Лизавета Васильевна не могла утерпеть и, не входя в
комнату, заглянула в щель. Все сомнения рушились: Бахтиаров сидел на диване
рядом с Юлией, которая одною рукой, опирающейся на стол, поддерживала свою
голову, а другою держала затянутую в перчатку руку льва. Она была грустна и
в заметном волнении! Что же касается до Бахтиарова, то он тоже смотрел
довольно пристально на Юлию, но с каким именно выражением, Масурова не могла
уже заметить, потому что сама едва удержалась на ногах. Дрожащими руками
схватилась она за косяк двери и несколько минут пробыла как бы в
бессознательном состоянии. Придя несколько в себя, она отошла от двери,
начала довольно громко кашлять и с этими уже предосторожностями вошла в
гостиную. При входе ее хозяйка сидела у окна за пяльцами, Бахтиаров
оставался на прежнем месте. Юлия в смущении поздоровалась с сестрой и
просила ее сесть. Несколько минут продолжалось странное молчание.
- А брат где? - спросила, наконец, Лизавета Васильевна.
- Он на службе, - отвечала Юлия. - Как теперь ваше здоровье?
- Мне лучше.
Здесь разговор прекратился на несколько минут.
- Как здоровье Михайла Николаича?
- Он здоров.
И опять разговор прекратился.
- Какое у вас миленькое платье! Где брали?
- У Кривоногова.
- У него все товары со вкусом.
- Нельзя сказать!
Опять молчание, которое прервала уже Лизавета Васильевна.
- Что вы теперь поделываете? - спросила она.
- Ничего особенного, вышиваю подушку.
- А я так ужасно скучаю: книг совершенно нет. Вы, я слышала, ma soeur,
берете книги у Александра Сергеича, - сказала Лизавета Васильевна, указав
глазами на Бахтиарова.
При этом намеке Юлия вся вспыхнула. Что же касается до губернского
льва, то в первую минуту он надулся, но потом на устах его появилась улыбка,
как будто бы ему был приятен намек Масуровой. Возобновившийся потом, после
непродолжительного молчания, разговор также как-то не вязался, но зато очень
много говорили глаза: Бахтиаров, не говоривший почти ни слова, несколько
минут пристально смотрел на Лизавету Васильевну, которая, видно, была не в
состоянии вы