сь к людям Лизаветы Васильевны. Юлия Владимировна была вспыльчива,
но не зла. Когда возвратился Павел, она даже забыла рассказать ему про
грубость Марфы, и, кажется, тем бы все и должно было кончиться; но Марфа
сидела очень долго у прислуги Лизаветы Васильевны, жаловалась на барыню,
рассказывала утреннее происшествие и, к слову, рассказала много кое-чего еще
и другого, а именно, что барин хоть ничего и не видит, а барыня-то
пришаливает с высоким барином, с Бахтиаровым, что у них переписка, что все
будто бы за книжками посылает свою приданную дуру. Ан дело-то не то, вот и
сегодня отправлена к нему записочка. Петрушка своими глазами видел в щелку,
как они целовались.
- Ведь в него и наша-то влюблена, - заметила горничная Лизаветы
Васильевны на слова Марфы и вечером, раздевая барыню, никак не утерпела,
чтобы не рассказать ей новости, сообщенной Марфою, и с некоторыми даже
прибавлениями. Лизавета Васильевна, выслушав весь этот рассказ, сначала
вспыхнула, а потом страшно побледнела, как будто бы вся кровь бросилась к
сердцу.
- Кто же это тебе наболтал? - спросила она.
- Ключница ихняя, она не станет врать; сегодня целый вечер сидела у нас
и все, все, что ни есть, рассказала.
- Да отчего же они знают, что у них переписка?
- Ну как, матушка, не знать! Вот и сегодня послала свою горничную опять
с записочкою.
- И сегодня? - едва могла выговорить Масурова.
- И сегодня, - отвечала горничная. - А этта так все за книжками будто
бы посылала к нему, раза по два в день. Ну, а уж известно, какие книжки-то.
- Все это пустяки; у меня не смейте никому болтать, - проговорила
Лизавета Васильевна и выслала горничную от себя.
Несколько минут она не могла прийти в себя, так поразила ее сообщенная
горничною новость. "Неужели это правда? - думала она. - Неужели Бахтиаров
обманывал ее? Неужели он такой интриган - он, который был при ней всегда так
холоден со всеми другими женщинами? Неужели он влюблен в Юлию и интригует с
нею? Нет, это не может быть: они из пустяков обыкновенно выводят свои
заключения. Может быть, она так только приветлива с ним, как хозяйка; но эта
переписка? Прислуге не придет в голову выдумать о переписке". Вот что думала
Лизавета Васильевна, а между тем сердце ее разрывалось на части. Сила любви,
говорит Жорж Занд, заключена в нас самих и никак не обусловливается
достоинством любимого человека, которого мы сами украшаем из собственного
воображения и таким образом любим в нем свой призрак. Лизавете Васильевне
Бахтиаров казался чем-то выше всех других людей. Отторгнувшись от его
исканий еще до замужества своего, отторгаясь и теперь от них вследствие
нравственного инстинкта, она все-таки не переставала любить и уважать его. В
своих отношениях с ним она видела что-то поэтически прекрасное; она
воображала, что они оба страдальцы, родные по душе, но отторгнутые
обстоятельствами, хотя и должны жить далеко друг от друга, но с непрестанною
мыслью один о другом, с вечною и неизменною любовью. Вот что она думала
прежде; но что же выходит теперь: он обманывал ее, как обманывал другую,
третью; можно ли, любя одну, интриговать с другою? В состоянии ли, например,
она не только полюбить другого мужчину, - но, боже мой! - даже подумать о
другом, кроме него, тогда как он, может быть, теперь, в эту минуту, счастлив
с другою, с которою
но не зла. Когда возвратился Павел, она даже забыла рассказать ему про
грубость Марфы, и, кажется, тем бы все и должно было кончиться; но Марфа
сидела очень долго у прислуги Лизаветы Васильевны, жаловалась на барыню,
рассказывала утреннее происшествие и, к слову, рассказала много кое-чего еще
и другого, а именно, что барин хоть ничего и не видит, а барыня-то
пришаливает с высоким барином, с Бахтиаровым, что у них переписка, что все
будто бы за книжками посылает свою приданную дуру. Ан дело-то не то, вот и
сегодня отправлена к нему записочка. Петрушка своими глазами видел в щелку,
как они целовались.
- Ведь в него и наша-то влюблена, - заметила горничная Лизаветы
Васильевны на слова Марфы и вечером, раздевая барыню, никак не утерпела,
чтобы не рассказать ей новости, сообщенной Марфою, и с некоторыми даже
прибавлениями. Лизавета Васильевна, выслушав весь этот рассказ, сначала
вспыхнула, а потом страшно побледнела, как будто бы вся кровь бросилась к
сердцу.
- Кто же это тебе наболтал? - спросила она.
- Ключница ихняя, она не станет врать; сегодня целый вечер сидела у нас
и все, все, что ни есть, рассказала.
- Да отчего же они знают, что у них переписка?
- Ну как, матушка, не знать! Вот и сегодня послала свою горничную опять
с записочкою.
- И сегодня? - едва могла выговорить Масурова.
- И сегодня, - отвечала горничная. - А этта так все за книжками будто
бы посылала к нему, раза по два в день. Ну, а уж известно, какие книжки-то.
- Все это пустяки; у меня не смейте никому болтать, - проговорила
Лизавета Васильевна и выслала горничную от себя.
Несколько минут она не могла прийти в себя, так поразила ее сообщенная
горничною новость. "Неужели это правда? - думала она. - Неужели Бахтиаров
обманывал ее? Неужели он такой интриган - он, который был при ней всегда так
холоден со всеми другими женщинами? Неужели он влюблен в Юлию и интригует с
нею? Нет, это не может быть: они из пустяков обыкновенно выводят свои
заключения. Может быть, она так только приветлива с ним, как хозяйка; но эта
переписка? Прислуге не придет в голову выдумать о переписке". Вот что думала
Лизавета Васильевна, а между тем сердце ее разрывалось на части. Сила любви,
говорит Жорж Занд, заключена в нас самих и никак не обусловливается
достоинством любимого человека, которого мы сами украшаем из собственного
воображения и таким образом любим в нем свой призрак. Лизавете Васильевне
Бахтиаров казался чем-то выше всех других людей. Отторгнувшись от его
исканий еще до замужества своего, отторгаясь и теперь от них вследствие
нравственного инстинкта, она все-таки не переставала любить и уважать его. В
своих отношениях с ним она видела что-то поэтически прекрасное; она
воображала, что они оба страдальцы, родные по душе, но отторгнутые
обстоятельствами, хотя и должны жить далеко друг от друга, но с непрестанною
мыслью один о другом, с вечною и неизменною любовью. Вот что она думала
прежде; но что же выходит теперь: он обманывал ее, как обманывал другую,
третью; можно ли, любя одну, интриговать с другою? В состоянии ли, например,
она не только полюбить другого мужчину, - но, боже мой! - даже подумать о
другом, кроме него, тогда как он, может быть, теперь, в эту минуту, счастлив
с другою, с которою