мерении тестю. Тот сейчас же свез его к Назанову,
занимавшему довольно значительное место, который, собственно из одного
расположения к Владимиру Андреичу, после нескольких недель испытания и
приготовления дал ему место столоначальника. Павел начал работать неутомимо:
написанные им доклады и бумаги невольно кидались в глаза отчетливостью,
краткостью и ясностью изложения; дела принятого им стола пошли гораздо
быстрее и правильнее, одним словом, в какие-нибудь два или три месяца
Бешметев успел заслужить, что называется, канцелярскую славу; начали даже
поговаривать, что вряд ли начальство не готовит его в секретари. Все эти
служебные подвиги герой мой совершил с величайшим усилием над самим собою,
или, лучше сказать, над своим сердцем. Он был привычен и способен ко всякому
занятию, но трудно было ему просиживать почти целые дни, не видавшись с
Юлиею: он не знал, что она делает, а главное, его мучило подозрение, не
сидит ли у ней Бахтиаров. Как бы желая рассеять себя, он еще прилежнее и
внимательнее начинал работать целое утро, целый вечер до поздней ночи.
Возвращаясь домой, находил Юлию постоянно печальною и чем-то расстроенною.
Она тоже боролась с своим сердцем. Бахтиаров сдержал свое слово и не бывал у
них. М-me Бешметева ровно две недели не давала волю этому бедному сердцу и
только посылала к Бахтиарову то за книгами, то за нотами, который все это
присылал к ней, но сам не являлся. Наконец, в ней не стало больше силы не
видеть его; она написала к нему письмо, в котором умоляла его прийти к ней.
Послание это отправлено было с тою же горничной.
Поутру в этот день случилось одно ничтожное и неважное происшествие,
имевшее, как увидит читатель, довольно важное последствие. Юлия сбиралась
ехать с визитами и велела себе, между прочим нарядом, подать тюлевый
воротничок, который и был подан; но оказалось, что надеть этого воротничка
не было никакой возможности, потому что он скверно вымыт и еще хуже того
выутюжен. Юлия Владимировна очень рассердилась на горничную, которая, в
оправдание свое, донесла госпоже, что воротничок этот мыла не она, а
ключница Марфа. Юлия Владимировна позвала Марфу и спросила ее, как она смела
так скверно вымыть. Старая и почтенная ключница, очень обижавшаяся тем, что
ее заставляют, как простую прачку, полоскать всякую дрянь, объяснила, что
она лучше мыть не умеет и что уже она стара, и потому с нее грех спрашивать,
как с молоденькой. Юлия, конечно, еще более рассердилась за подобную
дерзость и закричала на Марфу, говоря, что она ее заставит мыть хорошо, и
назвала ее, в заключение своего монолога, мерзавкою. Марфа с своей стороны
тоже очень рассердилась и возразила госпоже, что она не мерзавка, что ее
никогда так не называла - царство небесное! - старая барыня и что отчего-де
Юлия Владимировна не спрашивает ничего с своего приданного человека, который
будто бы уже скоро очумеет от сна, а требует только с людей барина, и что
лучше бы-де привести с собою молодых горничных, да и распоряжаться ими.
- Вон пошла, скверная! - закричала Юлия Владимировна и плюнула. - Ах
ты, негодная! Сегодня же заставлю Павла Васильича наказать тебя. Вон пошла,
тебе говорят, - выгоните ее вон.
Марфа, не переставая говорить и расплакавшись, ушла в девичью, ворчала
целое утро и не явилась даже к столу, говоря, что она оплеванная, а ввечеру
отправила
занимавшему довольно значительное место, который, собственно из одного
расположения к Владимиру Андреичу, после нескольких недель испытания и
приготовления дал ему место столоначальника. Павел начал работать неутомимо:
написанные им доклады и бумаги невольно кидались в глаза отчетливостью,
краткостью и ясностью изложения; дела принятого им стола пошли гораздо
быстрее и правильнее, одним словом, в какие-нибудь два или три месяца
Бешметев успел заслужить, что называется, канцелярскую славу; начали даже
поговаривать, что вряд ли начальство не готовит его в секретари. Все эти
служебные подвиги герой мой совершил с величайшим усилием над самим собою,
или, лучше сказать, над своим сердцем. Он был привычен и способен ко всякому
занятию, но трудно было ему просиживать почти целые дни, не видавшись с
Юлиею: он не знал, что она делает, а главное, его мучило подозрение, не
сидит ли у ней Бахтиаров. Как бы желая рассеять себя, он еще прилежнее и
внимательнее начинал работать целое утро, целый вечер до поздней ночи.
Возвращаясь домой, находил Юлию постоянно печальною и чем-то расстроенною.
Она тоже боролась с своим сердцем. Бахтиаров сдержал свое слово и не бывал у
них. М-me Бешметева ровно две недели не давала волю этому бедному сердцу и
только посылала к Бахтиарову то за книгами, то за нотами, который все это
присылал к ней, но сам не являлся. Наконец, в ней не стало больше силы не
видеть его; она написала к нему письмо, в котором умоляла его прийти к ней.
Послание это отправлено было с тою же горничной.
Поутру в этот день случилось одно ничтожное и неважное происшествие,
имевшее, как увидит читатель, довольно важное последствие. Юлия сбиралась
ехать с визитами и велела себе, между прочим нарядом, подать тюлевый
воротничок, который и был подан; но оказалось, что надеть этого воротничка
не было никакой возможности, потому что он скверно вымыт и еще хуже того
выутюжен. Юлия Владимировна очень рассердилась на горничную, которая, в
оправдание свое, донесла госпоже, что воротничок этот мыла не она, а
ключница Марфа. Юлия Владимировна позвала Марфу и спросила ее, как она смела
так скверно вымыть. Старая и почтенная ключница, очень обижавшаяся тем, что
ее заставляют, как простую прачку, полоскать всякую дрянь, объяснила, что
она лучше мыть не умеет и что уже она стара, и потому с нее грех спрашивать,
как с молоденькой. Юлия, конечно, еще более рассердилась за подобную
дерзость и закричала на Марфу, говоря, что она ее заставит мыть хорошо, и
назвала ее, в заключение своего монолога, мерзавкою. Марфа с своей стороны
тоже очень рассердилась и возразила госпоже, что она не мерзавка, что ее
никогда так не называла - царство небесное! - старая барыня и что отчего-де
Юлия Владимировна не спрашивает ничего с своего приданного человека, который
будто бы уже скоро очумеет от сна, а требует только с людей барина, и что
лучше бы-де привести с собою молодых горничных, да и распоряжаться ими.
- Вон пошла, скверная! - закричала Юлия Владимировна и плюнула. - Ах
ты, негодная! Сегодня же заставлю Павла Васильича наказать тебя. Вон пошла,
тебе говорят, - выгоните ее вон.
Марфа, не переставая говорить и расплакавшись, ушла в девичью, ворчала
целое утро и не явилась даже к столу, говоря, что она оплеванная, а ввечеру
отправила