ществе скромно и даже несколько гордо; дома же, особенно у
себя в комнате, была гораздо говорливее, давала своей горничной
беспрестанные нотации за различные опущения по туалету. Блондинка была
одинакова как в обществе, так и у себя в комнате, то есть немного скора и
необдуманна; с девками больше смеялась, никогда не давала им наставлений и
очень скоро одевалась на балы. О состоянии Кураевых носились какие-то
двусмысленные слухи. По моему мнению, судя по их образу жизни, прямо бы
надобно было заключить, что они богаты; но нашлись подозрительные умы,
которые будто бы очень хорошо знали, что у Кураевых всего 150 мотаных и
промотанных душ, что денег ни гроша и что хотя Владимир Андреич и
рассказывал, что он очень часто получает наследства, но живет он, по словам
тех же подозрительных умов, не совсем благородными аферами, начиная с займа,
где только можно, и кончая обделыванием разного рода маленьких подрядцев.
Вот что говорили подозрительные умы.
Феоктиста Саввишна, несмотря на то, что могла быть отнесена к
вышеозначенным подозрительным умам, являлась и теперь явилась в
дружественный для нее дом с почтением, похожим даже несколько на
подобострастие. Хозяйке и барышням раскланялась она жеманно, свернув
несколько голову набок, а Владимиру Андреичу, видно для выражения своего
почтения, присела ниже, чем прочим. Усевшись, она тотчас же начала
рассказывать, что вчера на обеде у Жустковых Махмурова наговорила за мужа
больших дерзостей Подслеповой, что Бахтиаров купил еще лошадь у ее
двоюродного брата, что какой-то Августин Августиныч третий месяц страдает
насморком и что эта несносная болезнь заставляет его, несмотря на твердый
характер, даже плакать. Владимир Андреич сидел, развалясь в креслах, и
решительно не обращал внимания на рассказы Феоктисты Саввишны; барышни также
мало ею занимались: они в это время от нечего делать рассматривали модную
картинку и потихоньку растолковывали ее друг другу. "Это, должно быть,
тюлевая пелеринка", - говорила одна. "Нет, ma chere, это блондовая", и тому
подобное. Слушала Феоктисту Саввишну одна только Марья Ивановна, но и та
скоро вышла к себе в комнату.
- Чем это вы, Юлия Владимировна, занимаетесь? - отнеслась Феоктиста
Саввишна к девушкам.
- Смотрим, - отвечала брюнетка.
- Что это такое смотрите?
- Картинку из журнала.
Феоктиста Саввишна пододвинулась к барышням.
- Что же это такое? Моды?
- Моды.
- Нынешние?
- Нынешние.
- Нынче наряжайтесь, барышни, наряднее: у вас зимой будет новый
кавалер.
- Их всегда много, - отвечала с гримасою брюнетка.
- Кто такой? - спросила блондинка.
- Ловкий... красавец из себя... богатый.
- Кто же это такой? - проговорил Владимир Андреич.
- Василья Петровича Бешметева сын; чай, изволите знать?
- Знаю. Да откуда же ему богатство-то досталось?
- Я ведь смеюсь. Месяц только и танцевать-то учился: молодой еще
человек, только просто медведь; сидит да ногой болтает; и родные-то тюфяком
зовут. Не больно, кажется, и умен; говорить решительно ничего не умеет.
- Жалкий какой! - заметила брюнетка.
- А собой хорош? - спросила блондинка.
- Не так красив: волосы взъерошенные, руки неумытые.
- Фи, гадость какая! Хочется вам это рассказывать, - про
себя в комнате, была гораздо говорливее, давала своей горничной
беспрестанные нотации за различные опущения по туалету. Блондинка была
одинакова как в обществе, так и у себя в комнате, то есть немного скора и
необдуманна; с девками больше смеялась, никогда не давала им наставлений и
очень скоро одевалась на балы. О состоянии Кураевых носились какие-то
двусмысленные слухи. По моему мнению, судя по их образу жизни, прямо бы
надобно было заключить, что они богаты; но нашлись подозрительные умы,
которые будто бы очень хорошо знали, что у Кураевых всего 150 мотаных и
промотанных душ, что денег ни гроша и что хотя Владимир Андреич и
рассказывал, что он очень часто получает наследства, но живет он, по словам
тех же подозрительных умов, не совсем благородными аферами, начиная с займа,
где только можно, и кончая обделыванием разного рода маленьких подрядцев.
Вот что говорили подозрительные умы.
Феоктиста Саввишна, несмотря на то, что могла быть отнесена к
вышеозначенным подозрительным умам, являлась и теперь явилась в
дружественный для нее дом с почтением, похожим даже несколько на
подобострастие. Хозяйке и барышням раскланялась она жеманно, свернув
несколько голову набок, а Владимиру Андреичу, видно для выражения своего
почтения, присела ниже, чем прочим. Усевшись, она тотчас же начала
рассказывать, что вчера на обеде у Жустковых Махмурова наговорила за мужа
больших дерзостей Подслеповой, что Бахтиаров купил еще лошадь у ее
двоюродного брата, что какой-то Августин Августиныч третий месяц страдает
насморком и что эта несносная болезнь заставляет его, несмотря на твердый
характер, даже плакать. Владимир Андреич сидел, развалясь в креслах, и
решительно не обращал внимания на рассказы Феоктисты Саввишны; барышни также
мало ею занимались: они в это время от нечего делать рассматривали модную
картинку и потихоньку растолковывали ее друг другу. "Это, должно быть,
тюлевая пелеринка", - говорила одна. "Нет, ma chere, это блондовая", и тому
подобное. Слушала Феоктисту Саввишну одна только Марья Ивановна, но и та
скоро вышла к себе в комнату.
- Чем это вы, Юлия Владимировна, занимаетесь? - отнеслась Феоктиста
Саввишна к девушкам.
- Смотрим, - отвечала брюнетка.
- Что это такое смотрите?
- Картинку из журнала.
Феоктиста Саввишна пододвинулась к барышням.
- Что же это такое? Моды?
- Моды.
- Нынешние?
- Нынешние.
- Нынче наряжайтесь, барышни, наряднее: у вас зимой будет новый
кавалер.
- Их всегда много, - отвечала с гримасою брюнетка.
- Кто такой? - спросила блондинка.
- Ловкий... красавец из себя... богатый.
- Кто же это такой? - проговорил Владимир Андреич.
- Василья Петровича Бешметева сын; чай, изволите знать?
- Знаю. Да откуда же ему богатство-то досталось?
- Я ведь смеюсь. Месяц только и танцевать-то учился: молодой еще
человек, только просто медведь; сидит да ногой болтает; и родные-то тюфяком
зовут. Не больно, кажется, и умен; говорить решительно ничего не умеет.
- Жалкий какой! - заметила брюнетка.
- А собой хорош? - спросила блондинка.
- Не так красив: волосы взъерошенные, руки неумытые.
- Фи, гадость какая! Хочется вам это рассказывать, - про