- Эй, полноте, Перепетуя Петровна, - перебила Феоктиста Саввишна, - вы,
я думаю, знаете: я не болтушка какая-нибудь; слава богу, десятый год живу
здесь, а никогда, можно сказать, ни в одной скандалезности не была замешана.
- Потому-то я с вами и говорю. Грустно этак на сердце-то носить,
особенно семейные неприятности, - продолжала Перепетуя Петровна. - Ох, боже
мой! Опять забыла, о чем начала?..
- О Павле Васильиче.
- Да, о Паше. Конечно, я хоть и родная тетка, а всегда скажу: он не
картежник, не мот какой-нибудь, не пьяница - этого ничего нет; да ученья-то
в нем как-то не видно, а уж его ли, кажется, не учили? Шесть лет в гимназии
сидел да в Москве лет пять был; ну вот хоть и теперь, беспрестанно все
читает, да только толку-то не видать: ни этакого, знаете, обращения,
ловкости этакой в обществе, как у других молодых людей, или этаких умных,
солидных разговоров - ничего нет! Леность непомерная, моциону никакого не
имеет: целые дни сидит да лежит... тюфяк, совершенный тюфяк! Я еще его
маленького прозвала тюфяком.
- Что это за странность? Стало быть, он и в военную службу не пойдет?
- Какой он военный? Сама сестра тут виновата; конечно, уж теперь про
нее говорить нечего... человек больной... не внушала ему никогда, надзору
настоящего не было: "Паша! Паша!" - и больше ничего; что Паша ни делай, все
хорошо. Паша не выходит при гостях в гостиную и сидит там у себя...
Прекрасно, батюшка: бегай хорошего общества!.. Отдали танцевать учиться,
через месяц пришел: "Я не хочу, маменька, учиться танцевать, я не способен!"
Какая тут способность? Всякий молодой человек способен! - И то прекрасно: не
учись, сынок, будь медведем. А опять хоть бы за столом... у меня всегда,
бывало, ссора: черного хлеба совершенно не ест, а теперь вот на здоровье
жалуется... Ему, бывало, очень не по нутру, как я приеду; я ведь не люблю,
беспрестанно замечаю: "Паша, сиди хорошенько, Паша, будь поразвязнее, поди
умой руки!", ну и получше, поисправится... как быть дворянский мальчик.
Сестра - добрая женщина, а мать была слабая. Говорят, в собственных детях
нельзя видеть недостаток; пустое: будь у меня дети, я бы первая все видела!
Вот Лиза совсем не то; как была отдана с малолетства в чужие люди, так и
вышла другая! Ее еще четырех лет увезла сестра Василья Петровича, классная
дама... ну, а как сюда приехала, манеры-то тоже очень начала терять. Хорошо,
что я же нашла жениха, а то, пожалуй, и теперь бы сидела в девках... никто
бы и не заметил. Ну, сначала было все хорошо, очень были рады, что выходит
замуж, а после на меня же была претензия; Василий Петрович часто говаривал:
"Бог с вами, сестрица, спровадили от нас Лизу за тридевять земель, жила бы
лучше поближе к нам; зять - человек неизвестный, бог знает как и живет". Что
же вышло? Человек прекрасный, каждую почту пишет ко мне преласковые письма:
"Почтеннейшая тетушка!" и потом все так умно излагает. Очень, очень неглупый
человек.
В продолжение всей этой речи Феоктиста Саввишна качала головой и по
временам вздыхала.
- Сколько у вас неприятностей-то было, Перепетуя Петровна, - начала она
после непродолжительного молчания, - особенно зная вашу родственную-то
любовь... Как ведь это грустно, когда видишь, что делается не так, как бы
хотелось.
- Что делать, Феоктиста Саввишна! Вся жизнь моя, можно сказать, прошла
в горестях: в моло
я думаю, знаете: я не болтушка какая-нибудь; слава богу, десятый год живу
здесь, а никогда, можно сказать, ни в одной скандалезности не была замешана.
- Потому-то я с вами и говорю. Грустно этак на сердце-то носить,
особенно семейные неприятности, - продолжала Перепетуя Петровна. - Ох, боже
мой! Опять забыла, о чем начала?..
- О Павле Васильиче.
- Да, о Паше. Конечно, я хоть и родная тетка, а всегда скажу: он не
картежник, не мот какой-нибудь, не пьяница - этого ничего нет; да ученья-то
в нем как-то не видно, а уж его ли, кажется, не учили? Шесть лет в гимназии
сидел да в Москве лет пять был; ну вот хоть и теперь, беспрестанно все
читает, да только толку-то не видать: ни этакого, знаете, обращения,
ловкости этакой в обществе, как у других молодых людей, или этаких умных,
солидных разговоров - ничего нет! Леность непомерная, моциону никакого не
имеет: целые дни сидит да лежит... тюфяк, совершенный тюфяк! Я еще его
маленького прозвала тюфяком.
- Что это за странность? Стало быть, он и в военную службу не пойдет?
- Какой он военный? Сама сестра тут виновата; конечно, уж теперь про
нее говорить нечего... человек больной... не внушала ему никогда, надзору
настоящего не было: "Паша! Паша!" - и больше ничего; что Паша ни делай, все
хорошо. Паша не выходит при гостях в гостиную и сидит там у себя...
Прекрасно, батюшка: бегай хорошего общества!.. Отдали танцевать учиться,
через месяц пришел: "Я не хочу, маменька, учиться танцевать, я не способен!"
Какая тут способность? Всякий молодой человек способен! - И то прекрасно: не
учись, сынок, будь медведем. А опять хоть бы за столом... у меня всегда,
бывало, ссора: черного хлеба совершенно не ест, а теперь вот на здоровье
жалуется... Ему, бывало, очень не по нутру, как я приеду; я ведь не люблю,
беспрестанно замечаю: "Паша, сиди хорошенько, Паша, будь поразвязнее, поди
умой руки!", ну и получше, поисправится... как быть дворянский мальчик.
Сестра - добрая женщина, а мать была слабая. Говорят, в собственных детях
нельзя видеть недостаток; пустое: будь у меня дети, я бы первая все видела!
Вот Лиза совсем не то; как была отдана с малолетства в чужие люди, так и
вышла другая! Ее еще четырех лет увезла сестра Василья Петровича, классная
дама... ну, а как сюда приехала, манеры-то тоже очень начала терять. Хорошо,
что я же нашла жениха, а то, пожалуй, и теперь бы сидела в девках... никто
бы и не заметил. Ну, сначала было все хорошо, очень были рады, что выходит
замуж, а после на меня же была претензия; Василий Петрович часто говаривал:
"Бог с вами, сестрица, спровадили от нас Лизу за тридевять земель, жила бы
лучше поближе к нам; зять - человек неизвестный, бог знает как и живет". Что
же вышло? Человек прекрасный, каждую почту пишет ко мне преласковые письма:
"Почтеннейшая тетушка!" и потом все так умно излагает. Очень, очень неглупый
человек.
В продолжение всей этой речи Феоктиста Саввишна качала головой и по
временам вздыхала.
- Сколько у вас неприятностей-то было, Перепетуя Петровна, - начала она
после непродолжительного молчания, - особенно зная вашу родственную-то
любовь... Как ведь это грустно, когда видишь, что делается не так, как бы
хотелось.
- Что делать, Феоктиста Саввишна! Вся жизнь моя, можно сказать, прошла
в горестях: в моло