проговорила, наконец, Перепетуя
Петровна, всхлипывая, - представить ее даже не могу.
- Это-то и дурно, Перепетуя Петровна, - перебила утешительница, - ну,
зять, конечно, уж не воротишь, человек мертвый; а сестрица, вот вам как бог
свят, выздоровеет. У меня покойник два раза был в параличе, все лицо было
сворочено на сторону, да прошло; это ведь проходит.
- Нет, матушка! - говорила Перепетуя Петровна. - Я уже советовалась о
ней с Карлом Иванычем - с ней не пройдет. Ох, господи! Грудь даже начала
болеть; никогда прежде этого не бывало; он говорит, у ней началось с
помешательства, с гипохондрии.
- Что ж такое гипохондрия! Ничего! - возразила Феоктиста Саввишна. - Да
вот недалеко пример - Басунов, Саши, племянницы моей, муж, целый год был в
гипохондрии, однако прошла; теперь здоров совершенно. Что же после
открылось? Его беспокоило, что имение было в залоге; жена глядела, глядела,
видит, делать нечего, заложила свою деревню, а его-то выкупила, и прошло.
- Как странно, однако, это случилось! - начала Перепетуя Петровна. -
Она сначала, как умер Василий Петрович... ничего... Конечно, грустила,
только слез как-то не было: не плакала... Ну, без сомнения, я каждый день то
сама, то посылаю; не поверите, все ночи не сплю, не знаю, как и самое-то бог
подкрепляет; вот, сударыня моя, накануне троицына дня приходит ее
Марфутка-ключница и говорит мне: "Что это, говорит, матушка, у нас барыня-то
все задумывается?" А я и говорю: "Как же, я говорю, не задумываться; это
по-вашему ничего, кто бы ни умер, мать ли, муж ли - все равно". А она мне на
это и говорит (она, даром что простая, умная этакая, сметливая, славная
женщина): "Нет, говорит, матушка, барыня-то что-то очень сумнительна: все
нас изволит высылать вон и все перебирает письма Василья Петровича да Павла
Васильича, а вчера как будто бы и заговариваться стала: говорит, а что - и
понять невозможно". Я так и не опомнилась! Ох, боже мой! Рассказывать даже
тяжело. Как сидела вот на этом диване, так руки и ноги охолодели; ничего не
помню!.. В беспамятстве меня одели, снарядили, привезли к ней, и вижу:
паралич во всей; кажется, и меня даже не узнала.
Перепетуя Петровна замолчала и вздохнула; Феоктиста Саввишна тоже
сидела задумавшись.
- Да, вот, можно сказать, истинное-то несчастие, - начала последняя, -
непритворное-то чувство! Видно, что было тяжело перенесть эту потерю; я знаю
это по себе. Ах, как это тяжело! Вот уж, можно сказать, что потеря мужа ни с
чем не может сравниться! Кто ближе его? Никто! Друг, что называется, на всю
жизнь человеческую. Где дети-то Анны Петровны?
- Лиза писала, что приедет и с мужем сюда совсем на житье; а Паша уж
месяца с три как приехал из Москвы; он, слава богу, все ихные там экзамены
кончил хорошо; в наверситете ведь он был.
- Это я слышала. Что-то он, бедненький? Его-то положение ужасно: он
был, как говорится, маменькин сынок.
Перепетуя Петровна вздохнула.
- Что он? Ничего... мужчина! У них, знаете, как-то чувств-то этаких
нет... А уж он и особенно, всегда был такой неласковый. Ну, вот хоть ко мне:
я ему, недалеко считать, родная тетка; ведь никогда, сударыня моя, не
придет; чтобы этак приласкался, поговорил бы, посоветовался, рассказал бы
что-нибудь - никогда! Придет, сидит да ногой болтает, согрешила грешная. Я с
вами, Феоктиста Саввишна, говорю откровенно...
Петровна, всхлипывая, - представить ее даже не могу.
- Это-то и дурно, Перепетуя Петровна, - перебила утешительница, - ну,
зять, конечно, уж не воротишь, человек мертвый; а сестрица, вот вам как бог
свят, выздоровеет. У меня покойник два раза был в параличе, все лицо было
сворочено на сторону, да прошло; это ведь проходит.
- Нет, матушка! - говорила Перепетуя Петровна. - Я уже советовалась о
ней с Карлом Иванычем - с ней не пройдет. Ох, господи! Грудь даже начала
болеть; никогда прежде этого не бывало; он говорит, у ней началось с
помешательства, с гипохондрии.
- Что ж такое гипохондрия! Ничего! - возразила Феоктиста Саввишна. - Да
вот недалеко пример - Басунов, Саши, племянницы моей, муж, целый год был в
гипохондрии, однако прошла; теперь здоров совершенно. Что же после
открылось? Его беспокоило, что имение было в залоге; жена глядела, глядела,
видит, делать нечего, заложила свою деревню, а его-то выкупила, и прошло.
- Как странно, однако, это случилось! - начала Перепетуя Петровна. -
Она сначала, как умер Василий Петрович... ничего... Конечно, грустила,
только слез как-то не было: не плакала... Ну, без сомнения, я каждый день то
сама, то посылаю; не поверите, все ночи не сплю, не знаю, как и самое-то бог
подкрепляет; вот, сударыня моя, накануне троицына дня приходит ее
Марфутка-ключница и говорит мне: "Что это, говорит, матушка, у нас барыня-то
все задумывается?" А я и говорю: "Как же, я говорю, не задумываться; это
по-вашему ничего, кто бы ни умер, мать ли, муж ли - все равно". А она мне на
это и говорит (она, даром что простая, умная этакая, сметливая, славная
женщина): "Нет, говорит, матушка, барыня-то что-то очень сумнительна: все
нас изволит высылать вон и все перебирает письма Василья Петровича да Павла
Васильича, а вчера как будто бы и заговариваться стала: говорит, а что - и
понять невозможно". Я так и не опомнилась! Ох, боже мой! Рассказывать даже
тяжело. Как сидела вот на этом диване, так руки и ноги охолодели; ничего не
помню!.. В беспамятстве меня одели, снарядили, привезли к ней, и вижу:
паралич во всей; кажется, и меня даже не узнала.
Перепетуя Петровна замолчала и вздохнула; Феоктиста Саввишна тоже
сидела задумавшись.
- Да, вот, можно сказать, истинное-то несчастие, - начала последняя, -
непритворное-то чувство! Видно, что было тяжело перенесть эту потерю; я знаю
это по себе. Ах, как это тяжело! Вот уж, можно сказать, что потеря мужа ни с
чем не может сравниться! Кто ближе его? Никто! Друг, что называется, на всю
жизнь человеческую. Где дети-то Анны Петровны?
- Лиза писала, что приедет и с мужем сюда совсем на житье; а Паша уж
месяца с три как приехал из Москвы; он, слава богу, все ихные там экзамены
кончил хорошо; в наверситете ведь он был.
- Это я слышала. Что-то он, бедненький? Его-то положение ужасно: он
был, как говорится, маменькин сынок.
Перепетуя Петровна вздохнула.
- Что он? Ничего... мужчина! У них, знаете, как-то чувств-то этаких
нет... А уж он и особенно, всегда был такой неласковый. Ну, вот хоть ко мне:
я ему, недалеко считать, родная тетка; ведь никогда, сударыня моя, не
придет; чтобы этак приласкался, поговорил бы, посоветовался, рассказал бы
что-нибудь - никогда! Придет, сидит да ногой болтает, согрешила грешная. Я с
вами, Феоктиста Саввишна, говорю откровенно...