дых годах жила с больным отцом, шесть лет в церкви божией
не бывала, ходила за ним, что называется, денно и нощно, никогда не роптала;
только, бывало, и удовольствия, что съезжу в ряды да нарядов себе накуплю:
наряжаться любила... Говорили после, что я вдвое больше получила против
сестры... пустое! Дело уж прошлое: лишней копейки нет на моей совести. А и
теперь, для чего я живу? Племянники не родные дети; нынче и на родных-то
детей нельзя положиться; и в них иногда нет утешения.
- Именно так, именно... - подтверждала Феоктиста Саввишна.
Разговор еще несколько времени продолжался на ту же тему. Наконец
Феоктиста Саввишна начала прощаться. Перепетуя Петровна умоляла ее пробыть
вместе с нею вечер; но Феоктиста Саввишна решительно отказалась: она
почувствовала непреоборимое желание передать в одном дружественном для нее
доме все, что она узнала от Перепетуи Петровны насчет ее семейных
неприятностей. Хозяйка, видя невозможность оставить у себя свою гостью на
вечер, решилась сама, от нечего делать, исполнить священный долг и навестить
свою больную сестру. Таким образом, обе дамы сошли вместе с крыльца и
расселись по своим экипажам.
Феоктиста Саввишна... но здесь я должен несколько остановиться и
обратить внимание читателя на дружественный для нее дом. Дом этот состоял из
отца, матери и двух дочерей и принадлежал к высшему губернскому кругу.
Владимир Андреич Кураев был представитель и родоначальник его. Жил он
открыто и был человек в обществе видный, резкий немного на язык, любил
порезонерствовать и владел даром слова; наружность имел он очень
внушительную, солидную и даже несколько строгую. Говорили в городе, что
будто бы он был немного деспот в своем семействе, что у него все домашние
плясали по его дудке и что его властолюбие прорывалось даже иногда при
посторонних, несмотря на то, что он, видимо, стараясь дать жене вес в
обществе, называл ее всегда по имени и отчеству, то есть Марьей Ивановной,
относился часто к ней за советами и спрашивал ее мнения, говоря таким
образом: "Как вы думаете, Марья Ивановна? - Что вы на это скажете, Марья
Ивановна?" Покупая какую-нибудь вещь в лавках, он обыкновенно говорил
приказчику: "Принеси, братец, на дом, я посоветуюсь с Марьей Ивановной!"
Вещь приносили, и Владимир Андреич оставлял ее за собою в долг. Что касается
до Марьи Ивановны, то это было какое-то существо совершенно безличное, и она
служила только слабым отражением своего супруга: что бы она вам ни говорила,
вы непременно это слышали, за несколько дней, от Владимира Андреича. Были
слухи, будто бы Марья Ивановна говорила иногда и от себя, высказывала иногда
и личные свои мнения, так, например, жаловалась на Владимира Андреича,
говорила, что он решительно ни в чем не дает ей воли, а все потому, что взял
ее без состояния, что он человек хитрый и хорош только при людях; на дочерей
своих она тоже жаловалась, особенно на старшую, которая, по ее словам,
только и боялась отца. В обществе Марья Ивановна слыла за женщину недальнюю,
но добрую и решительно не сплетницу. Две дочери их, Юлия и Надежда, были
первые красавицы во всем городе, или по крайней мере так убеждены были их
родители. Стоявшие в этом городе армейские офицеры старшую прозвали гордою
брюнеткой, а младшую - резвою блондинкой. Брюнетка была похожа на отца и
вела себя в об
не бывала, ходила за ним, что называется, денно и нощно, никогда не роптала;
только, бывало, и удовольствия, что съезжу в ряды да нарядов себе накуплю:
наряжаться любила... Говорили после, что я вдвое больше получила против
сестры... пустое! Дело уж прошлое: лишней копейки нет на моей совести. А и
теперь, для чего я живу? Племянники не родные дети; нынче и на родных-то
детей нельзя положиться; и в них иногда нет утешения.
- Именно так, именно... - подтверждала Феоктиста Саввишна.
Разговор еще несколько времени продолжался на ту же тему. Наконец
Феоктиста Саввишна начала прощаться. Перепетуя Петровна умоляла ее пробыть
вместе с нею вечер; но Феоктиста Саввишна решительно отказалась: она
почувствовала непреоборимое желание передать в одном дружественном для нее
доме все, что она узнала от Перепетуи Петровны насчет ее семейных
неприятностей. Хозяйка, видя невозможность оставить у себя свою гостью на
вечер, решилась сама, от нечего делать, исполнить священный долг и навестить
свою больную сестру. Таким образом, обе дамы сошли вместе с крыльца и
расселись по своим экипажам.
Феоктиста Саввишна... но здесь я должен несколько остановиться и
обратить внимание читателя на дружественный для нее дом. Дом этот состоял из
отца, матери и двух дочерей и принадлежал к высшему губернскому кругу.
Владимир Андреич Кураев был представитель и родоначальник его. Жил он
открыто и был человек в обществе видный, резкий немного на язык, любил
порезонерствовать и владел даром слова; наружность имел он очень
внушительную, солидную и даже несколько строгую. Говорили в городе, что
будто бы он был немного деспот в своем семействе, что у него все домашние
плясали по его дудке и что его властолюбие прорывалось даже иногда при
посторонних, несмотря на то, что он, видимо, стараясь дать жене вес в
обществе, называл ее всегда по имени и отчеству, то есть Марьей Ивановной,
относился часто к ней за советами и спрашивал ее мнения, говоря таким
образом: "Как вы думаете, Марья Ивановна? - Что вы на это скажете, Марья
Ивановна?" Покупая какую-нибудь вещь в лавках, он обыкновенно говорил
приказчику: "Принеси, братец, на дом, я посоветуюсь с Марьей Ивановной!"
Вещь приносили, и Владимир Андреич оставлял ее за собою в долг. Что касается
до Марьи Ивановны, то это было какое-то существо совершенно безличное, и она
служила только слабым отражением своего супруга: что бы она вам ни говорила,
вы непременно это слышали, за несколько дней, от Владимира Андреича. Были
слухи, будто бы Марья Ивановна говорила иногда и от себя, высказывала иногда
и личные свои мнения, так, например, жаловалась на Владимира Андреича,
говорила, что он решительно ни в чем не дает ей воли, а все потому, что взял
ее без состояния, что он человек хитрый и хорош только при людях; на дочерей
своих она тоже жаловалась, особенно на старшую, которая, по ее словам,
только и боялась отца. В обществе Марья Ивановна слыла за женщину недальнюю,
но добрую и решительно не сплетницу. Две дочери их, Юлия и Надежда, были
первые красавицы во всем городе, или по крайней мере так убеждены были их
родители. Стоявшие в этом городе армейские офицеры старшую прозвали гордою
брюнеткой, а младшую - резвою блондинкой. Брюнетка была похожа на отца и
вела себя в об