левым глазом
бородавку, то... но, одним словом, всем доставалось! Гости же Феоктисты
Саввишны в отношении особ высшего круга держали себя почтительно, а хозяйка
оказывала им исключительное внимание, хотя в то же время все почти знали,
что эти особы - пуф, или, как говорили многие, сидят на овчинах, а бьют с
соболей, то есть крепко небогаты. Но их изящная форма? Что делать: их
изящная форма внушала невольное к ним уважение.
Хозяйка встретила еще в зале Перепетую Петровну и Павла.
- Честь имею представить племянника, - сказала Перепетуя Петровна,
целуясь с хозяйкой.
- Очень приятно, - отвечала Феоктиста Саввишна, жеманно кланяясь Павлу
и глядя на него с некоторым удивлением: она представляла его себе вовсе не
таким. - Милости прошу, Перепетуя Петровна, - продолжала она, указывая на
дверь в гостиную, - Павел Васильич, сделайте одолжение.
Но Павел не сделал одолжения, не пошел в гостиную. Постояв несколько
минут, он сел невдалеке от гостя в коричневом фраке, который тоже, видно, не
принадлежал к числу дамских любезников, а потому сидел один-одинехонек в
зале. Брюнетке и блондинке сделалось очень скучно и жарко в гостиной, в
которой действительно была страшная духота. Обе девушки, взявшись под руки,
вышли в залу; они взглянули вскользь на Павла и на его соседа, а потом
насмешливо переглянулись между собою; Павел тоже заметил их, и страшное
изменение произошло в его наружности: он сначала вздрогнул всем телом, как
бы дотронувшись до лейденской банки, потом побледнел, покраснел, взглянул
как-то странно на гостя в коричневом фраке, а вслед за тем начал следить
глазами за ходившими взад и вперед девушками: в брюнетке мой герой узнал
свою московскую соседку. Барышни с своей стороны не глядели более ни на
Павла, ни на его собеседника, а разговаривали громко о недавно бывшем
маскараде на французском языке, что они всегда делали в укор невежественным
гостям Феоктисты Саввишны. Вскоре вошла хозяйка и начала умолять Юлию
Владимировну что-нибудь пропеть; Юлия отказывалась.
- Вы не поверите, - говорила Феоктиста Саввишна, обращаясь к Павлу и к
господину в коричневом фраке, - что у них за ангельский голосочек.
Коричневый фрак встал, кашлянул и ничего не сказал: выражение лица его
как будто бы говорило: "Не могу знать-с, не мое дело!" Но еще страннее вел
себя Павел; он даже не встал и не сказал ни слова хозяйке.
- Кто это такой? - шепнула блондинка.
- Бешметев, - отвечала хозяйка.
Блондинка сжала губки и слегка кивнула головой.
- Юлия Владимировна, - заговорила снова Феоктиста Саввишна, мучимая
меломанией, - сжальтесь над нами, доставьте нам это наслаждение.
Юлия Владимировна сжалилась и с кислою миною уселась за фортепьяно. С
первым же ее аккордом все гости, игравшие и не игравшие в карты, вышли в
залу, а потом со второго куплета (она пела: "Что ты, ветка бедная... "{330})
многие начали погружаться в приятную меланхолию.
- Я не могу без слез слушать этого романса, - говорила растроганная
Марья Ивановна, - так, знаете, много в нем души!
- Да-с, - отвечал Иван Иваныч, - прекрасная песенка, да и Юлия
Владимировна прекрасно изволят петь.
- У ней хорошенький голосок, - подтвердила мать.
Между тем Павел все сидел на прежнем месте и в том же положении.
Блондинке очень хотелось поговорить с ним, по похвальной ее н
бородавку, то... но, одним словом, всем доставалось! Гости же Феоктисты
Саввишны в отношении особ высшего круга держали себя почтительно, а хозяйка
оказывала им исключительное внимание, хотя в то же время все почти знали,
что эти особы - пуф, или, как говорили многие, сидят на овчинах, а бьют с
соболей, то есть крепко небогаты. Но их изящная форма? Что делать: их
изящная форма внушала невольное к ним уважение.
Хозяйка встретила еще в зале Перепетую Петровну и Павла.
- Честь имею представить племянника, - сказала Перепетуя Петровна,
целуясь с хозяйкой.
- Очень приятно, - отвечала Феоктиста Саввишна, жеманно кланяясь Павлу
и глядя на него с некоторым удивлением: она представляла его себе вовсе не
таким. - Милости прошу, Перепетуя Петровна, - продолжала она, указывая на
дверь в гостиную, - Павел Васильич, сделайте одолжение.
Но Павел не сделал одолжения, не пошел в гостиную. Постояв несколько
минут, он сел невдалеке от гостя в коричневом фраке, который тоже, видно, не
принадлежал к числу дамских любезников, а потому сидел один-одинехонек в
зале. Брюнетке и блондинке сделалось очень скучно и жарко в гостиной, в
которой действительно была страшная духота. Обе девушки, взявшись под руки,
вышли в залу; они взглянули вскользь на Павла и на его соседа, а потом
насмешливо переглянулись между собою; Павел тоже заметил их, и страшное
изменение произошло в его наружности: он сначала вздрогнул всем телом, как
бы дотронувшись до лейденской банки, потом побледнел, покраснел, взглянул
как-то странно на гостя в коричневом фраке, а вслед за тем начал следить
глазами за ходившими взад и вперед девушками: в брюнетке мой герой узнал
свою московскую соседку. Барышни с своей стороны не глядели более ни на
Павла, ни на его собеседника, а разговаривали громко о недавно бывшем
маскараде на французском языке, что они всегда делали в укор невежественным
гостям Феоктисты Саввишны. Вскоре вошла хозяйка и начала умолять Юлию
Владимировну что-нибудь пропеть; Юлия отказывалась.
- Вы не поверите, - говорила Феоктиста Саввишна, обращаясь к Павлу и к
господину в коричневом фраке, - что у них за ангельский голосочек.
Коричневый фрак встал, кашлянул и ничего не сказал: выражение лица его
как будто бы говорило: "Не могу знать-с, не мое дело!" Но еще страннее вел
себя Павел; он даже не встал и не сказал ни слова хозяйке.
- Кто это такой? - шепнула блондинка.
- Бешметев, - отвечала хозяйка.
Блондинка сжала губки и слегка кивнула головой.
- Юлия Владимировна, - заговорила снова Феоктиста Саввишна, мучимая
меломанией, - сжальтесь над нами, доставьте нам это наслаждение.
Юлия Владимировна сжалилась и с кислою миною уселась за фортепьяно. С
первым же ее аккордом все гости, игравшие и не игравшие в карты, вышли в
залу, а потом со второго куплета (она пела: "Что ты, ветка бедная... "{330})
многие начали погружаться в приятную меланхолию.
- Я не могу без слез слушать этого романса, - говорила растроганная
Марья Ивановна, - так, знаете, много в нем души!
- Да-с, - отвечал Иван Иваныч, - прекрасная песенка, да и Юлия
Владимировна прекрасно изволят петь.
- У ней хорошенький голосок, - подтвердила мать.
Между тем Павел все сидел на прежнем месте и в том же положении.
Блондинке очень хотелось поговорить с ним, по похвальной ее н