а что-то вроде
мантильи, сшитой по ее собственному воображению.
- Насилу-то, батюшка, пожаловал, - сказала она, увидев племянника. - Ну
что, какова маменька-то?
- Все так же-с, - отвечал Павел.
- Палашка, - говорила Перепетуя Петровна, отряхая шелковое платье, -
ведь юбка-то у меня все-таки видна.
- Нет, матушка, это так.
- Какое, дура, так! Паша, видна, у меня юбка-то?
- Я ничего не вижу.
- Наклонись, батька, пониже, посмотри хорошенько, нехорошо...
растрепой-то приедешь.
- Я ничего не вижу.
- Ну, уж и этого-то не умеешь сделать порядочно; экий какой! Еще
кавалер! Что у меня сегодня какой нехороший цвет лица? Этакая краснота
неприятная! Палашка! Подай-ка мне лодиколону обтереться. Оботрись-ка, Павел,
и ты.
- Да мне-то зачем, тетушка?
- Пустяки, сударь, изволь-ка обтереться да поедем вместе со мной.
- Это куда?
- К Феоктисте Саввишне. Небось, не привезу в какое-нибудь неприличное
место.
- Помилуйте, тетушка! Я с ней незнаком.
- Это что за вздор? А я-то на что? Я знакома, все равно. Нечего,
извольте-ка сбираться: вместе и поедем, отпусти свою лошадь-то. Палашка,
вели его лошади домой ехать!
- Тетушка...
- Вздор, сударь, вздор! - затараторила Перепетуя Петровна.
Как мой герой ни противился, но через несколько минут он был вытерт из
собственных рук Перепетуи Петровны одеколоном и повезен в гости. Он едва мог
опомниться у крыльца Феоктисты Саввишны. Перепетуя Петровна, всходя по
деревянной лестнице, освещенной фонарем, опиралась на руку племянника как
для поддержания своей особы, так и для прекращения Павлу всякой возможности
улизнуть, что уже и было им прежде того один раз сделано. Они вошли в
лакейскую, где было с десяток шуб, три лакея и сильный запах салом. В
зале... Но я предварительно должен сказать несколько слов о хозяйке дома и
ее гостях. Феоктиста Саввишна, так как и Перепетуя Петровна, не принадлежала
к высшему губернскому кругу, но имела из этого круга один только
дружественный дом - Кураевых; сфера же ее знакомства ограничивалась
незначительным чиновным людом. В настоящее время у Феоктисты Саввишны были в
гостях некто помещик Иван Иваныч, дающий деньги под проценты, уездный
стряпчий, человек очень бы хороший, но, к несчастью, по нескольку раз в год
предающийся запою, и, наконец, учитель гимназии, метивший в инспекторы, и
еще кое-кто. Все эти господа привезли с собою жен, а некоторые и своячениц;
но вечера свои Феоктиста Саввишна обыкновенно скрашивала, приглашая к себе
дружественное для нее семейство из высшего круга - Кураевых. Владимир
Андреич никогда сам не ездил к Феоктисте Саввишне, но, занимая иногда через
нее деньги, жену и дочерей отпускал. Брюнетка, как сама она говорила, очень
скучала на этих жалких вечерах; она с пренебрежением отказывалась от
подаваемых ей конфет, жаловалась на духоту и жар и беспрестанно звала мать
домой; но Марья Ивановна говорила, что Владимир Андреич знает, когда
прислать лошадей, и, в простоте своего сердца, продолжала играть в преферанс
с учителем гимназии и Иваном Иванычем с таким же наслаждением, как будто бы
в ее партии сидели самые важные люди; что касается до блондинки, то она
выкупала скуку, пересмеивая то красный нос Ивана Иваныча, то неуклюжую
походку стряпчего и очень некстати поместившуюся у него под
мантильи, сшитой по ее собственному воображению.
- Насилу-то, батюшка, пожаловал, - сказала она, увидев племянника. - Ну
что, какова маменька-то?
- Все так же-с, - отвечал Павел.
- Палашка, - говорила Перепетуя Петровна, отряхая шелковое платье, -
ведь юбка-то у меня все-таки видна.
- Нет, матушка, это так.
- Какое, дура, так! Паша, видна, у меня юбка-то?
- Я ничего не вижу.
- Наклонись, батька, пониже, посмотри хорошенько, нехорошо...
растрепой-то приедешь.
- Я ничего не вижу.
- Ну, уж и этого-то не умеешь сделать порядочно; экий какой! Еще
кавалер! Что у меня сегодня какой нехороший цвет лица? Этакая краснота
неприятная! Палашка! Подай-ка мне лодиколону обтереться. Оботрись-ка, Павел,
и ты.
- Да мне-то зачем, тетушка?
- Пустяки, сударь, изволь-ка обтереться да поедем вместе со мной.
- Это куда?
- К Феоктисте Саввишне. Небось, не привезу в какое-нибудь неприличное
место.
- Помилуйте, тетушка! Я с ней незнаком.
- Это что за вздор? А я-то на что? Я знакома, все равно. Нечего,
извольте-ка сбираться: вместе и поедем, отпусти свою лошадь-то. Палашка,
вели его лошади домой ехать!
- Тетушка...
- Вздор, сударь, вздор! - затараторила Перепетуя Петровна.
Как мой герой ни противился, но через несколько минут он был вытерт из
собственных рук Перепетуи Петровны одеколоном и повезен в гости. Он едва мог
опомниться у крыльца Феоктисты Саввишны. Перепетуя Петровна, всходя по
деревянной лестнице, освещенной фонарем, опиралась на руку племянника как
для поддержания своей особы, так и для прекращения Павлу всякой возможности
улизнуть, что уже и было им прежде того один раз сделано. Они вошли в
лакейскую, где было с десяток шуб, три лакея и сильный запах салом. В
зале... Но я предварительно должен сказать несколько слов о хозяйке дома и
ее гостях. Феоктиста Саввишна, так как и Перепетуя Петровна, не принадлежала
к высшему губернскому кругу, но имела из этого круга один только
дружественный дом - Кураевых; сфера же ее знакомства ограничивалась
незначительным чиновным людом. В настоящее время у Феоктисты Саввишны были в
гостях некто помещик Иван Иваныч, дающий деньги под проценты, уездный
стряпчий, человек очень бы хороший, но, к несчастью, по нескольку раз в год
предающийся запою, и, наконец, учитель гимназии, метивший в инспекторы, и
еще кое-кто. Все эти господа привезли с собою жен, а некоторые и своячениц;
но вечера свои Феоктиста Саввишна обыкновенно скрашивала, приглашая к себе
дружественное для нее семейство из высшего круга - Кураевых. Владимир
Андреич никогда сам не ездил к Феоктисте Саввишне, но, занимая иногда через
нее деньги, жену и дочерей отпускал. Брюнетка, как сама она говорила, очень
скучала на этих жалких вечерах; она с пренебрежением отказывалась от
подаваемых ей конфет, жаловалась на духоту и жар и беспрестанно звала мать
домой; но Марья Ивановна говорила, что Владимир Андреич знает, когда
прислать лошадей, и, в простоте своего сердца, продолжала играть в преферанс
с учителем гимназии и Иваном Иванычем с таким же наслаждением, как будто бы
в ее партии сидели самые важные люди; что касается до блондинки, то она
выкупала скуку, пересмеивая то красный нос Ивана Иваныча, то неуклюжую
походку стряпчего и очень некстати поместившуюся у него под