очень хорошо чувствую, - отвечал
Экзархатов и еще ниже потуплял голову.
- Ты, рожа этакая безобразная! - вмешивалась Экзархатова, не стесняясь
присутствием смотрителя. - Только на словах винишься, а на сердце ничего не
чувствуешь. Пятеро у тебя ребят, какой ты поилец и кормилец! Не воровать
мне, не по миру идти из-за тебя!
- Так, так, - говорил Годнев, качая головой.
- Виноват, Петр Михайлыч, - повторял Экзархатов.
- Верю, верю вашему раскаянию и надеюсь, что вы навсегда исправитесь.
Прошу вас идти к вашим занятиям, - говорил Петр Михайлыч. - Ну вот,
сударыня, - присовокупил он, когда Экзархатов уходил, - видите, не
помиловал; приличное наставление сделал: теперь вам нечего больше
огорчаться.
Но Экзархатова не оставалась этим довольна.
- А что мне не огорчаться-то? Что вы ему сделали?.. По головке еще
погладили пса этакова? - говорила она.
- Ай, ай, ай! Как это стыдно даме такие слова говорить! - возражал Петр
Михайлыч. - Супруги должны недостатки друг у друга исправлять любовью и
кротостью, а не бранью.
- Тьфу мне на его любовь - вот он, криворожий, чего стоит! - возражала
Экзархатова. - Кабы знала, так бы не ходила, потатчики этакие! -
присовокупляла она, уходя.
Петр Михайлыч усмехался и говорил сам с собой:
- Характерная женщина! Ах, какая характерная! Сгубила совсем человека;
а какой малый-то бесподобный! Что ты будешь делать?
Проходя из училища домой, Петр Михайлыч всегда был очень рад, когда
встречал кого-нибудь из знакомых помещиков, приехавших на время в город.
- Остановитесь на минуточку! - кричал он.
Помещик останавливался.
- Надолго ли? - спрашивал Петр Михайлыч.
- До завтра.
- А сегодня никуда не званы обедать?
- Нет, ни у кого еще не был.
- Так что же, приезжайте щей откушать; а если нет, так рассержусь,
право рассержусь. С год уж мы не видались.
- Благодарю вас. Буду, если позволите. Сейчас только в суд заеду.
- Добре, добре, вот это по-нашему, по-приятельски. До свиданья, -
говорил Петр Михайлыч.
Против этой его привычки приглашать к себе обедать постоянно восставала
Палагея Евграфовна.
- А что, мать-командирша, что мы будем сегодня обедать? - спрашивал он,
приходя домой.
- Будете сыты, не беспокойтесь.
- То-то; я пригласил одного человека...
- Что это, Петр Михайлыч, никогда заблаговременно не скажете, и что у
вас вс„ гости да гости! Не напасешься ничего, да и только.
- Ну, ну, полно, командирша, ворчать! Кто не любит разделить своей
трапезы с приятелем, тот человек жадный.
Впрочем, и Палагее Евграфовне было не жаль: она не любила только, когда
ее заставали, как она выражалась, неприпасенную. Кроме случайных
посетителей, у Петра Михайлыча был один каждодневный - родной его брат,
отставной капитан Флегонт Михайлыч Годнев. Капитан был холостяк, получал сто
рублей серебром пенсиона и жил на квартире, через дом от Петра Михайлыча, в
двух небольших комнатках. В противоположность разговорчивости и
обходительности Петра Михайлыча, капитан был очень молчалив, отвечал только
на вопросы и то весьма односложно. Он очень любил птиц, которых держал
различных пород до сотни; кроме того, он был охотник ходить с ружьем за
дичью и удить рыбу; но самым нежнейшим предметом его привязанности была
легавая собака Дианка
Экзархатов и еще ниже потуплял голову.
- Ты, рожа этакая безобразная! - вмешивалась Экзархатова, не стесняясь
присутствием смотрителя. - Только на словах винишься, а на сердце ничего не
чувствуешь. Пятеро у тебя ребят, какой ты поилец и кормилец! Не воровать
мне, не по миру идти из-за тебя!
- Так, так, - говорил Годнев, качая головой.
- Виноват, Петр Михайлыч, - повторял Экзархатов.
- Верю, верю вашему раскаянию и надеюсь, что вы навсегда исправитесь.
Прошу вас идти к вашим занятиям, - говорил Петр Михайлыч. - Ну вот,
сударыня, - присовокупил он, когда Экзархатов уходил, - видите, не
помиловал; приличное наставление сделал: теперь вам нечего больше
огорчаться.
Но Экзархатова не оставалась этим довольна.
- А что мне не огорчаться-то? Что вы ему сделали?.. По головке еще
погладили пса этакова? - говорила она.
- Ай, ай, ай! Как это стыдно даме такие слова говорить! - возражал Петр
Михайлыч. - Супруги должны недостатки друг у друга исправлять любовью и
кротостью, а не бранью.
- Тьфу мне на его любовь - вот он, криворожий, чего стоит! - возражала
Экзархатова. - Кабы знала, так бы не ходила, потатчики этакие! -
присовокупляла она, уходя.
Петр Михайлыч усмехался и говорил сам с собой:
- Характерная женщина! Ах, какая характерная! Сгубила совсем человека;
а какой малый-то бесподобный! Что ты будешь делать?
Проходя из училища домой, Петр Михайлыч всегда был очень рад, когда
встречал кого-нибудь из знакомых помещиков, приехавших на время в город.
- Остановитесь на минуточку! - кричал он.
Помещик останавливался.
- Надолго ли? - спрашивал Петр Михайлыч.
- До завтра.
- А сегодня никуда не званы обедать?
- Нет, ни у кого еще не был.
- Так что же, приезжайте щей откушать; а если нет, так рассержусь,
право рассержусь. С год уж мы не видались.
- Благодарю вас. Буду, если позволите. Сейчас только в суд заеду.
- Добре, добре, вот это по-нашему, по-приятельски. До свиданья, -
говорил Петр Михайлыч.
Против этой его привычки приглашать к себе обедать постоянно восставала
Палагея Евграфовна.
- А что, мать-командирша, что мы будем сегодня обедать? - спрашивал он,
приходя домой.
- Будете сыты, не беспокойтесь.
- То-то; я пригласил одного человека...
- Что это, Петр Михайлыч, никогда заблаговременно не скажете, и что у
вас вс„ гости да гости! Не напасешься ничего, да и только.
- Ну, ну, полно, командирша, ворчать! Кто не любит разделить своей
трапезы с приятелем, тот человек жадный.
Впрочем, и Палагее Евграфовне было не жаль: она не любила только, когда
ее заставали, как она выражалась, неприпасенную. Кроме случайных
посетителей, у Петра Михайлыча был один каждодневный - родной его брат,
отставной капитан Флегонт Михайлыч Годнев. Капитан был холостяк, получал сто
рублей серебром пенсиона и жил на квартире, через дом от Петра Михайлыча, в
двух небольших комнатках. В противоположность разговорчивости и
обходительности Петра Михайлыча, капитан был очень молчалив, отвечал только
на вопросы и то весьма односложно. Он очень любил птиц, которых держал
различных пород до сотни; кроме того, он был охотник ходить с ружьем за
дичью и удить рыбу; но самым нежнейшим предметом его привязанности была
легавая собака Дианка