поскорее уходил.
Калашников его передразнивал, так что старик все слышал:
- Грубить и дурить не следует, - ту, ту, ту, тетерев! Я и без шапки
убегу; много с меня возьмешь! - говорил он и с досады отламывал закраину у
карты.
Вообще строгость и крутые меры были совершенно не в характере Петра
Михайлыча. Со школьниками он еще кое-как справлялся и, в крайней
необходимости, даже посекал их, возлагая это, без личного присутствия, на
Гаврилыча и давая ему каждый раз приказание наказывать не столько для боли,
сколько для стыда; однако Гаврилыч, питавший к школьникам какую-то глубокую
ненависть, если наказуемый был только ему по силе, распоряжался так, что
тот, выскочив из смотрительской, часа два отхлипывался. Но в совершенное
затруднение становился старик, когда ему нужно было делать замечание или
выговоры учителям. Этому, впрочем, подпадал один только преподаватель
истории Экзархатов, который был человек очень неглупый, из университета. В
продолжение всего месяца он был очень тих, задумчив, старателен, очень
молчалив и предмет свой знал прекрасно; но только что получал жалованье, на
другой же день являлся в класс развеселый; с учениками шутит, пойдет потом
гулять по улице - шляпа набоку, в зубах сигара, попевает, насвистывает,
пожалуй, где случай выпадет, готов и драку сочинить; к женскому полу
получает сильное стремление и для этого придет к реке, станет на берегу
около плотов, на которых прачки моют белье, и любуется... Посуда, окна,
домашние не попадайся: исколотит. А проспится, опять тише его нет. Еще в
Москве он женился на какой-то вдове, бог знает из какого звания, с пятерыми
детьми, - женщине глупой, вздорной, по милости которой он, говорят, и пить
начал. Во все время, покуда кутит муж, Экзархатова убегала к соседям; но
когда он приходил в себя, принималась его, как ржа железо, есть, и
достаточно было ему сказать одно слово - она пустит в него чем ни попало,
растреплет на себе волосы, платье и побежит к Петру Михайлычу жаловаться,
прямо ворвется в смотрительскую и кричит:
- Батюшка, Петр Михайлыч, сделайте божескую милость! Что это такое?..
Батюшка!..
- Что такое случилось? Что вам угодно от меня? - спрашивает Годнев,
хотя очень хорошо знал, что такое случилось.
- Известно что: двои сутки пил! Что хошь, то и делайте. Нет моей
силушки: ни ложки, ни плошки в доме не стало: все перебил; сама еле жива
ушла; третью ночь с детками в бане ночую.
- Боже мой! Боже мой! - говорил Петр Михайлыч, пожимая плечами. - Вы,
сударыня, успокойтесь; я ему поговорю и надеюсь, что это будет в последний
раз.
- Батюшка, да ты хорошенько с него спроси; нельзя ли как-нибудь... хошь
бы ты посек его.
- Как это можно, сударыня! Вам и говорить этого не следует, - возражал
Петр Михайлыч.
- Гаврилыч! - кричал он. - Подите и попросите ко мне господина
Экзархатова.
И Экзархатов являлся, немного сутуловатый, в потертом вицмундире, с
лицом истощенным, с синяком на левом глазу... вообще фигура очень печальная.
- Вы, Николай Иваныч, опять вашей несчастной страсти начинаете
предаваться! Сами, я думаю, знаете греческую фразу: "Пьянство есть небольшое
бешенство!" И что за желание быть в полусумасшедшем состоянии! С вашим умом,
с вашим образованием... нехорошо, право, нехорошо!
- Виноват, Петр Михайлыч, сам
Калашников его передразнивал, так что старик все слышал:
- Грубить и дурить не следует, - ту, ту, ту, тетерев! Я и без шапки
убегу; много с меня возьмешь! - говорил он и с досады отламывал закраину у
карты.
Вообще строгость и крутые меры были совершенно не в характере Петра
Михайлыча. Со школьниками он еще кое-как справлялся и, в крайней
необходимости, даже посекал их, возлагая это, без личного присутствия, на
Гаврилыча и давая ему каждый раз приказание наказывать не столько для боли,
сколько для стыда; однако Гаврилыч, питавший к школьникам какую-то глубокую
ненависть, если наказуемый был только ему по силе, распоряжался так, что
тот, выскочив из смотрительской, часа два отхлипывался. Но в совершенное
затруднение становился старик, когда ему нужно было делать замечание или
выговоры учителям. Этому, впрочем, подпадал один только преподаватель
истории Экзархатов, который был человек очень неглупый, из университета. В
продолжение всего месяца он был очень тих, задумчив, старателен, очень
молчалив и предмет свой знал прекрасно; но только что получал жалованье, на
другой же день являлся в класс развеселый; с учениками шутит, пойдет потом
гулять по улице - шляпа набоку, в зубах сигара, попевает, насвистывает,
пожалуй, где случай выпадет, готов и драку сочинить; к женскому полу
получает сильное стремление и для этого придет к реке, станет на берегу
около плотов, на которых прачки моют белье, и любуется... Посуда, окна,
домашние не попадайся: исколотит. А проспится, опять тише его нет. Еще в
Москве он женился на какой-то вдове, бог знает из какого звания, с пятерыми
детьми, - женщине глупой, вздорной, по милости которой он, говорят, и пить
начал. Во все время, покуда кутит муж, Экзархатова убегала к соседям; но
когда он приходил в себя, принималась его, как ржа железо, есть, и
достаточно было ему сказать одно слово - она пустит в него чем ни попало,
растреплет на себе волосы, платье и побежит к Петру Михайлычу жаловаться,
прямо ворвется в смотрительскую и кричит:
- Батюшка, Петр Михайлыч, сделайте божескую милость! Что это такое?..
Батюшка!..
- Что такое случилось? Что вам угодно от меня? - спрашивает Годнев,
хотя очень хорошо знал, что такое случилось.
- Известно что: двои сутки пил! Что хошь, то и делайте. Нет моей
силушки: ни ложки, ни плошки в доме не стало: все перебил; сама еле жива
ушла; третью ночь с детками в бане ночую.
- Боже мой! Боже мой! - говорил Петр Михайлыч, пожимая плечами. - Вы,
сударыня, успокойтесь; я ему поговорю и надеюсь, что это будет в последний
раз.
- Батюшка, да ты хорошенько с него спроси; нельзя ли как-нибудь... хошь
бы ты посек его.
- Как это можно, сударыня! Вам и говорить этого не следует, - возражал
Петр Михайлыч.
- Гаврилыч! - кричал он. - Подите и попросите ко мне господина
Экзархатова.
И Экзархатов являлся, немного сутуловатый, в потертом вицмундире, с
лицом истощенным, с синяком на левом глазу... вообще фигура очень печальная.
- Вы, Николай Иваныч, опять вашей несчастной страсти начинаете
предаваться! Сами, я думаю, знаете греческую фразу: "Пьянство есть небольшое
бешенство!" И что за желание быть в полусумасшедшем состоянии! С вашим умом,
с вашим образованием... нехорошо, право, нехорошо!
- Виноват, Петр Михайлыч, сам