. Он с ней спал, мыл ее, никогда с ней не разлучался и
по целым часам глядел на нее, когда она лежала под столом развалившись, а
потом усмехался.
- Чему это, капитан, вы смеетесь? - спрашивал его Петр Михайлыч. Он
всегда называл брата "капитаном".
- Да вон-с, Дианка спит, - отвечал тот.
Постоянный костюм капитана был форменный военный вицмундир. Курил он, и
курил очень много, крепкий турецкий табак, который вместе с пенковой
коротенькой трубочкой носил всегда с собой в бисерном кисете. Кисет этот
вышила ему Настенька и, по желанию его, изобразила на одной стороне казака,
убивающего турка, а на другой - крепость Варну. Каждодневно, за полчаса да
прихода Петра Михайлыча, капитан являлся, раскланивался с Настенькой,
целовал у ней ручку и спрашивал о ее здоровье, а потом садился и молчал.
- Что ж вы не курите? - говорила Настенька, чтоб занять его чем-нибудь.
- А вот-с покурю, - отвечал капитан и набивал свою коротенькую
трубочку, высекал огонь к труту собственного изделия из толстой сахарной
бумаги и начинал курить.
- Здравствуйте, капитан! - говорил приходя Петр Михайлыч.
Капитан вставал и почтительно ему кланялся. Из одного этого поклона
можно было заключить, какое глубокое уважение питал капитан к брату. За
столом, если никого не было постороннего, говорил один только Петр Михайлыч;
Настенька больше молчала и очень мало кушала; капитан совершенно молчал и
очень много ел; Палагея Евграфовна беспрестанно вскакивала. После обеда
между братьями всегда почти происходил следующий разговор:
- Куда это путь изволите направлять: верно, на птиц своих посмотреть? -
говорил Петр Михайлыч, когда капитан, выкурив трубку, брался за фуражку.
- Да-с, нужно побывать, - отвечал тот.
- С богом! Вечером будете?
- Буду-с, - отвечал капитан и уходил, а вечером действительно являлся к
самому чаю с своими обычными атрибутами: кисетом, трубкой и Дианкой.
После чаю обыкновенно начиналось чтение. Капитан по преимуществу любил
книги исторического и военного содержания; впрочем, он и все прочее слушал
довольно внимательно, и, когда Дианка проскулит что-нибудь во сне, или
сильно начнет чесать лапой ухо, или заколотит хвостом от удовольствия, он
всегда погрозит ей пальцем и проговорит тихим голосом: "куш!"
В праздничные дни жизнь Годневых принимала несколько другой характер.
Петр Михайлыч, в своей вседневной, старой бекеше и в старой фуражке,
отправлялся обыкновенно к заутрени в свой приход, куда также являлся и
Флегонт Михайлыч. После службы братья расходились по домам. К обедне Петр
Михайлыч шел уже с Настенькой и был одет в новую шинель и шляпу и средний
вицмундир; капитан являлся тоже в среднем вицмундире. Отслушав литургию,
братья подходили к кресту, потом целовались и поздравляли друг друга с
праздником. Капитан, кроме того, подходил к Настеньке, справлялся, по
обыкновению, о ее здоровье и поздравлял ее с праздником. Из церкви вся семья
отправлялась домой, где для них Палагея Евграфовна приготовляла кофе. По
праздникам Петр Михайлыч был еще спокойнее, еще веселее.
- Не угодно ли вам, возлюбленный наш брат, одолжить нам вашей трубочки
и табачку? - говорил он, принимаясь за кофе, который пил один раз в неделю и
всегда при этом выкуривал одну трубку табаку.
Эта просьба брата всегда доставляла капитану большое наслаждение. Он
по целым часам глядел на нее, когда она лежала под столом развалившись, а
потом усмехался.
- Чему это, капитан, вы смеетесь? - спрашивал его Петр Михайлыч. Он
всегда называл брата "капитаном".
- Да вон-с, Дианка спит, - отвечал тот.
Постоянный костюм капитана был форменный военный вицмундир. Курил он, и
курил очень много, крепкий турецкий табак, который вместе с пенковой
коротенькой трубочкой носил всегда с собой в бисерном кисете. Кисет этот
вышила ему Настенька и, по желанию его, изобразила на одной стороне казака,
убивающего турка, а на другой - крепость Варну. Каждодневно, за полчаса да
прихода Петра Михайлыча, капитан являлся, раскланивался с Настенькой,
целовал у ней ручку и спрашивал о ее здоровье, а потом садился и молчал.
- Что ж вы не курите? - говорила Настенька, чтоб занять его чем-нибудь.
- А вот-с покурю, - отвечал капитан и набивал свою коротенькую
трубочку, высекал огонь к труту собственного изделия из толстой сахарной
бумаги и начинал курить.
- Здравствуйте, капитан! - говорил приходя Петр Михайлыч.
Капитан вставал и почтительно ему кланялся. Из одного этого поклона
можно было заключить, какое глубокое уважение питал капитан к брату. За
столом, если никого не было постороннего, говорил один только Петр Михайлыч;
Настенька больше молчала и очень мало кушала; капитан совершенно молчал и
очень много ел; Палагея Евграфовна беспрестанно вскакивала. После обеда
между братьями всегда почти происходил следующий разговор:
- Куда это путь изволите направлять: верно, на птиц своих посмотреть? -
говорил Петр Михайлыч, когда капитан, выкурив трубку, брался за фуражку.
- Да-с, нужно побывать, - отвечал тот.
- С богом! Вечером будете?
- Буду-с, - отвечал капитан и уходил, а вечером действительно являлся к
самому чаю с своими обычными атрибутами: кисетом, трубкой и Дианкой.
После чаю обыкновенно начиналось чтение. Капитан по преимуществу любил
книги исторического и военного содержания; впрочем, он и все прочее слушал
довольно внимательно, и, когда Дианка проскулит что-нибудь во сне, или
сильно начнет чесать лапой ухо, или заколотит хвостом от удовольствия, он
всегда погрозит ей пальцем и проговорит тихим голосом: "куш!"
В праздничные дни жизнь Годневых принимала несколько другой характер.
Петр Михайлыч, в своей вседневной, старой бекеше и в старой фуражке,
отправлялся обыкновенно к заутрени в свой приход, куда также являлся и
Флегонт Михайлыч. После службы братья расходились по домам. К обедне Петр
Михайлыч шел уже с Настенькой и был одет в новую шинель и шляпу и средний
вицмундир; капитан являлся тоже в среднем вицмундире. Отслушав литургию,
братья подходили к кресту, потом целовались и поздравляли друг друга с
праздником. Капитан, кроме того, подходил к Настеньке, справлялся, по
обыкновению, о ее здоровье и поздравлял ее с праздником. Из церкви вся семья
отправлялась домой, где для них Палагея Евграфовна приготовляла кофе. По
праздникам Петр Михайлыч был еще спокойнее, еще веселее.
- Не угодно ли вам, возлюбленный наш брат, одолжить нам вашей трубочки
и табачку? - говорил он, принимаясь за кофе, который пил один раз в неделю и
всегда при этом выкуривал одну трубку табаку.
Эта просьба брата всегда доставляла капитану большое наслаждение. Он