ебе ходить за маленькой Настенькой. Но
Палагея Евграфовна, вступив нянькой, прибрала мало-помалу к своим рукам и
все домоправление. С самого раннего утра до поздней ночи она мелькала то
тут, то там по разным хозяйственным заведениям: лезла зачем-то на сеновал,
бегала в погреб, рылась в саду; везде, где только можно было, обтирала,
подметала и, наконец, с восьми часов утра, засучив рукава и надев передник,
принималась стряпать - и надобно отдать ей честь: готовить многие кушанья
была она великая мастерица. Особенно хороши выходили у ней все соленые и
маринованные приготовления; коренная рыба{6}, например, заготовляемая ею в
великий пост, была такова, что Петр Михайлыч всякий раз, когда ел ее в
летние жары с ботвиньей, говорил:
- Этакой, господа, рыбы и ботвиньи сам Лукулл{6} не едал!
Манишки и шейные платки для Петра Михайлыча, воротнички, нарукавнички и
модести{6} для Настеньки Палагея Евграфовна чистила всегда сама и сама бы,
кажется, если б только сил ее доставало, мыла и все прочее, потому что, по
собственному ее выражению, у нее кровью сердце обливалось, глядя на вымытое
прачкою белье.
Когда спала и чем была сыта Палагея Евграфовна - определить было
довольно трудно, и она даже не любила, если ей напоминали об этом. Чай пила
как-то урывками, за стол (хоть и накрывался для нее всегда прибор) садилась
на минуточку; только что подавалось горячее, она вдруг вскакивала и уходила
за чем-то в кухню, и потом, когда снова появлялась и когда Петр Михайлыч ей
говорил: "Что же ты сама, командирша, никогда ничего не кушаешь?", Палагея
Евграфовна только усмехалась и, ответив: "Кабы не ела, так и жива бы не
была", снова отправлялась на кухню.
Жалованье (сто двадцать рублей ассигнациями в год) Палагея Евграфовна
всегда принимала с некоторым принуждением. В конце каждого месяца Петр
Михайлыч приносил ей обыкновенно десять рублей.
- Это что еще? - говорила экономка.
- Деньги ваши. Деньги - вещь хорошая. Не угодно ли получить и
расписаться? - отвечал тот.
- Э... перестаньте с вашими глупостями! - говорила, отворачиваясь,
экономка и начинала смотреть в окно.
- Порядок, мать-командирша, не глупость. Изволь взять! - говорил Годнев
настоятельнее.
- Точно я у вас не сыта, не одета, - говорила Палагея Евграфовна и
продолжала смотреть в окно.
- Изволь, изволь брать; знаешь, не люблю! - говорил Годнев еще
настоятельнее.
Палагея Евграфовна сердито брала деньги и с пренебрежением кидала их в
рабочий ящик.
Всякий раз при этой сцене, несмотря на недовольное выражение лица, у
ней навертывались на глазах слезы.
- Взял нищую с дороги, не дал с голоду умереть да еще жалованье
положил, бесстыдник этакой! У самого дочка есть: лучше бы дочке что-нибудь
скопил! - ворчала она себе под нос.
- А ты мне этого, командирша, не смей и говорить, - слышишь ли? Тебе
меня не учить! - прикрикивал на нее Петр Михайлыч, и Палагея Евграфовна
больше не говорила, но все-таки продолжала принимать жалованье с
неудовольствием.
Передав запас экономке, Петр Михайлыч отправлялся в гостиную и садился
пить чай с Настенькой. Разговор у отца с дочерью почти каждое утро шел
такого рода:
- Вы, Настасья Петровна, опять до утра засиделись... Нехорошо, моя
милушка, право, нехорошо... надо давать время занятиям, время отдыху и время
сну.
Палагея Евграфовна, вступив нянькой, прибрала мало-помалу к своим рукам и
все домоправление. С самого раннего утра до поздней ночи она мелькала то
тут, то там по разным хозяйственным заведениям: лезла зачем-то на сеновал,
бегала в погреб, рылась в саду; везде, где только можно было, обтирала,
подметала и, наконец, с восьми часов утра, засучив рукава и надев передник,
принималась стряпать - и надобно отдать ей честь: готовить многие кушанья
была она великая мастерица. Особенно хороши выходили у ней все соленые и
маринованные приготовления; коренная рыба{6}, например, заготовляемая ею в
великий пост, была такова, что Петр Михайлыч всякий раз, когда ел ее в
летние жары с ботвиньей, говорил:
- Этакой, господа, рыбы и ботвиньи сам Лукулл{6} не едал!
Манишки и шейные платки для Петра Михайлыча, воротнички, нарукавнички и
модести{6} для Настеньки Палагея Евграфовна чистила всегда сама и сама бы,
кажется, если б только сил ее доставало, мыла и все прочее, потому что, по
собственному ее выражению, у нее кровью сердце обливалось, глядя на вымытое
прачкою белье.
Когда спала и чем была сыта Палагея Евграфовна - определить было
довольно трудно, и она даже не любила, если ей напоминали об этом. Чай пила
как-то урывками, за стол (хоть и накрывался для нее всегда прибор) садилась
на минуточку; только что подавалось горячее, она вдруг вскакивала и уходила
за чем-то в кухню, и потом, когда снова появлялась и когда Петр Михайлыч ей
говорил: "Что же ты сама, командирша, никогда ничего не кушаешь?", Палагея
Евграфовна только усмехалась и, ответив: "Кабы не ела, так и жива бы не
была", снова отправлялась на кухню.
Жалованье (сто двадцать рублей ассигнациями в год) Палагея Евграфовна
всегда принимала с некоторым принуждением. В конце каждого месяца Петр
Михайлыч приносил ей обыкновенно десять рублей.
- Это что еще? - говорила экономка.
- Деньги ваши. Деньги - вещь хорошая. Не угодно ли получить и
расписаться? - отвечал тот.
- Э... перестаньте с вашими глупостями! - говорила, отворачиваясь,
экономка и начинала смотреть в окно.
- Порядок, мать-командирша, не глупость. Изволь взять! - говорил Годнев
настоятельнее.
- Точно я у вас не сыта, не одета, - говорила Палагея Евграфовна и
продолжала смотреть в окно.
- Изволь, изволь брать; знаешь, не люблю! - говорил Годнев еще
настоятельнее.
Палагея Евграфовна сердито брала деньги и с пренебрежением кидала их в
рабочий ящик.
Всякий раз при этой сцене, несмотря на недовольное выражение лица, у
ней навертывались на глазах слезы.
- Взял нищую с дороги, не дал с голоду умереть да еще жалованье
положил, бесстыдник этакой! У самого дочка есть: лучше бы дочке что-нибудь
скопил! - ворчала она себе под нос.
- А ты мне этого, командирша, не смей и говорить, - слышишь ли? Тебе
меня не учить! - прикрикивал на нее Петр Михайлыч, и Палагея Евграфовна
больше не говорила, но все-таки продолжала принимать жалованье с
неудовольствием.
Передав запас экономке, Петр Михайлыч отправлялся в гостиную и садился
пить чай с Настенькой. Разговор у отца с дочерью почти каждое утро шел
такого рода:
- Вы, Настасья Петровна, опять до утра засиделись... Нехорошо, моя
милушка, право, нехорошо... надо давать время занятиям, время отдыху и время
сну.