- Я зачиталась, папенька. Вчерашнюю повесть я уж кончила.
- И то дурно: что ж мы будем сегодня читать? Вот вечером и нечего
читать.
- Нет, я вам ее дочитаю, я с удовольствием прочту ее еще раз; и
вообразите себе, Валентин этот вышел ужасно какой дурной человек.
- Ну, ну, не рассказывай! Изволь-ка мне лучше прочесть: мне приятнее от
автора узнать, как и что было, - перебивал Петр Михайлыч, и Настенька не
рассказывала.
После этого они обыкновенно расходились. Настенька садилась или читать,
или переписывать что-нибудь, или уходила в сад гулять. Ни хозяйством, ни
рукодельем она не занималась. Петр Михайлыч, в свою очередь, надевал
форменный вицмундир и шел в училище. В прихожей обыкновенно встречал его
сторож, отставной солдат Гаврилыч, прозванный школьниками за необыкновенно
рябое лицо "Теркой". Надобно было иметь истинно христианское терпение Петра
Михайлыча, чтобы держать Гаврилыча в продолжение десяти лет сторожем при
училище, потому что инвалид, по старости лет, был и глуп, и ленив, и груб;
никогда почти ничего не прибирал, не чистил, так что Петр Михайлыч принужден
был, по крайней мере раз в месяц, нанимать на свой счет поломоек для
приведения здания училища в надлежащий порядок. Кроме того, у сторожа была
любимая привычка позавтракать рано поутру разогретыми щами, которые он
обыкновенно и становил с вечера в смотрительской комнате в печку на целую
ночь. Петр Михайлыч, почти каждый раз, приходя поутру, говорил:
- Ты, гренадер, опять щи парил. Экую душину напустил! Смотри-ка: не
дохнешь!
- Ну да, парил, у тебя все парил! - возражал Гаврилыч.
- Да как же не парил! Еще запираешься, лжешь на старости лет,
греховодник!
- Погляди сам в печку, так, може, и увидишь, что тамотка ничего нет.
- Знаю, что в печке ничего нет: съел! И сало-то еще с рыла не вытер,
дурак!.. Огрызается туда же! Прогоню, так и знаешь... шляйся по миру!
- Гони! Словно миром не живут, - отвечал Терка и уходил.
- Дурак! - повторял ему вслед Петр Михайлыч.
Впрочем, тем все и кончалось.
Занявшись в смотрительской составлением отчетов и рапортов, во время
перемены классов Петр Михайлыч обходил училище и начинал, как водится, с
первого класса, в котором, тоже, как водится, была пыль столбом.
- Ах вы, эфиопы! Татарская орда! А?.. Тише!.. Молчать!.. Чтобы муха
пролетала, слышно у меня было! - говорил старик, принимая строгий вид.
В классе несколько утихало.
- Зашумите вы у меня еще раз! Всех переберу - из девяти возьму десятого
на выдержку! - заключал он торжественно и уходил.
В коридоре прямо летел на него сорванец и чуть не сшибал его с ног.
- Что ты? Что ты, братец? - говорил, разводя руками, Петр Михайлыч. -
Этакая лошадь степная! Вот я на тебя недоуздок надену, погоди ты у меня!
- Петр Михайлыч, меня Модест Васильич без обеда оставил; я не
виноват-с! - говорил третьего класса ученик Калашников, парень лет
восьмнадцати, дюжий на взгляд, нечесаный, неумытый и в чуйке.
- Когда оставил, стало, ты это заслужил, - возражал ему Петр Михайлыч.
- Я, ей-богу, ничего не делал; спросите всех. Они на меня, известно,
нападают. Мне сегодня нельзя: день базарный; у тятеньки в лавке некому
сидеть.
- И лучше, что нельзя, лучше раскаешься и поймешь, что дурить и грубить
не следует, - говорил Петр Михайлыч и