ев.
- Что делать, Петр Михайлыч! Позамешкался грешным делом, - отвечал
купец. - Что парнишко-то мой: как там у вас? - прибавлял он, уходя за
прилавок.
- Что парнишко? Ничего, хорошо: способности есть; резов только; вчера
опять два стекла в классе вышиб, - отвечал Петр Михайлыч.
- Фу ты, господи, твоя воля! - восклицал купец, пожимая плечами. - Что
только мне с этим парнем делать - ума не приложу; спуску, кажись, не даю ему
ни в чем, а хошь ты брось!
- Ну, зачем же? Чересчур не надобно: хуже заколотишь.
- Заколотишь его, пострела, как бы не так! - возражал купец и потом
прибавлял: - Говядинки, что ли, прикажете отвесить?
- Да, сударь, хоть говядинки; смотри, только помягче.
- Неужели жесткой! Худой вам не отпустим... худое мы про генеральш
здешних бережем.
- Ну, вот уж и про генеральш! Экой вы, торговый народ, зубоскалы!
- Право, так. Не знаем только, куда эта барыня с почтмейстером деньги
берегут.
Петр Михайлыч только усмехался и качал головой.
Из мясной лавки он проходил во внутренность гостиного двора, где
торговки торговали калачами, горшками, зеленью, нитками и разного рода
другими припасами.
- Ты, луковница, опять с своим товаром выехала! - говорил Петр Михайлыч
бабе, около которой стояла большая корзина с луком.
Он терпеть не мог луку.
- Полно-ка, полно, старый барин хороший, на почине оговаривать,
возьми-ка лучше прядку да и разговаривай.
- Дура, я не ем луку.
- То-то вы, баря: "луку не ем", все бы вам сахару.
- Ну, уж не сердчай, давай прядочку, - говорил Годнев и покупал лук,
который тотчас же отдавал первому попавшемуся нищему, говоря: - На-ка лучку!
Только без хлеба не ешь: горько будет... Поди ко мне на двор: там тебе хлеба
дадут, поди!
Навстречу ему шел священник. Петр Михайлыч еще издали ему кланялся.
- Здравствуйте, - говорил он, снимая картуз и подходя к благословению.
- Здравствуйте, - отвечал тот густым басом.
- Что, отче, прочли мою книжку али еще нет?
- Прочел и намеревался сего же дня возвратить ее с моею благодарностью.
Приятное сочинение.
- Да, да, поучительная книга... Занесите как-нибудь.
- Непременно, - отвечал священник и истово раскланивался.
Возвратившись домой, Петр Михайлыч проходил прямо на кухню, где
стряпуха, под личным надзором Палагеи Евграфовны, затапливала уж печь.
- Вот тебе, командирша, снеди и блага земные! - говорил он, подавая
экономке кулек, который та, приняв, начинала вынимать из него запас, качая
головой и издавая восклицания вроде: "Э... э... э... хе, хе, хе..."
- Ну, заворчала! Эх ты, ворчунья, сударыня... Дурно, что ли, купил?
- Хорошо, - отвечала на это Палагея Евграфовна насмешливым тоном.
Она никогда не оставалась покупками Петра Михайлыча довольною и была в
этом совершенно права: приятели купцы то обвешивали его, то продавали ему
гнилое за свежее, тогда как в самой Палагее Евграфовне расчетливое хозяйство
и чистоплотность были какими-то ненасытными страстями. Будучи родом из
каких-то немок, она, впрочем, ни на каком языке, кроме русского, пикнуть не
умела. Приехав неизвестно как и зачем в уездный городишко, сначала чуть было
не умерла с голоду, потом попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и
увидев больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как
в этот год овдовел, то взял ее к с
- Что делать, Петр Михайлыч! Позамешкался грешным делом, - отвечал
купец. - Что парнишко-то мой: как там у вас? - прибавлял он, уходя за
прилавок.
- Что парнишко? Ничего, хорошо: способности есть; резов только; вчера
опять два стекла в классе вышиб, - отвечал Петр Михайлыч.
- Фу ты, господи, твоя воля! - восклицал купец, пожимая плечами. - Что
только мне с этим парнем делать - ума не приложу; спуску, кажись, не даю ему
ни в чем, а хошь ты брось!
- Ну, зачем же? Чересчур не надобно: хуже заколотишь.
- Заколотишь его, пострела, как бы не так! - возражал купец и потом
прибавлял: - Говядинки, что ли, прикажете отвесить?
- Да, сударь, хоть говядинки; смотри, только помягче.
- Неужели жесткой! Худой вам не отпустим... худое мы про генеральш
здешних бережем.
- Ну, вот уж и про генеральш! Экой вы, торговый народ, зубоскалы!
- Право, так. Не знаем только, куда эта барыня с почтмейстером деньги
берегут.
Петр Михайлыч только усмехался и качал головой.
Из мясной лавки он проходил во внутренность гостиного двора, где
торговки торговали калачами, горшками, зеленью, нитками и разного рода
другими припасами.
- Ты, луковница, опять с своим товаром выехала! - говорил Петр Михайлыч
бабе, около которой стояла большая корзина с луком.
Он терпеть не мог луку.
- Полно-ка, полно, старый барин хороший, на почине оговаривать,
возьми-ка лучше прядку да и разговаривай.
- Дура, я не ем луку.
- То-то вы, баря: "луку не ем", все бы вам сахару.
- Ну, уж не сердчай, давай прядочку, - говорил Годнев и покупал лук,
который тотчас же отдавал первому попавшемуся нищему, говоря: - На-ка лучку!
Только без хлеба не ешь: горько будет... Поди ко мне на двор: там тебе хлеба
дадут, поди!
Навстречу ему шел священник. Петр Михайлыч еще издали ему кланялся.
- Здравствуйте, - говорил он, снимая картуз и подходя к благословению.
- Здравствуйте, - отвечал тот густым басом.
- Что, отче, прочли мою книжку али еще нет?
- Прочел и намеревался сего же дня возвратить ее с моею благодарностью.
Приятное сочинение.
- Да, да, поучительная книга... Занесите как-нибудь.
- Непременно, - отвечал священник и истово раскланивался.
Возвратившись домой, Петр Михайлыч проходил прямо на кухню, где
стряпуха, под личным надзором Палагеи Евграфовны, затапливала уж печь.
- Вот тебе, командирша, снеди и блага земные! - говорил он, подавая
экономке кулек, который та, приняв, начинала вынимать из него запас, качая
головой и издавая восклицания вроде: "Э... э... э... хе, хе, хе..."
- Ну, заворчала! Эх ты, ворчунья, сударыня... Дурно, что ли, купил?
- Хорошо, - отвечала на это Палагея Евграфовна насмешливым тоном.
Она никогда не оставалась покупками Петра Михайлыча довольною и была в
этом совершенно права: приятели купцы то обвешивали его, то продавали ему
гнилое за свежее, тогда как в самой Палагее Евграфовне расчетливое хозяйство
и чистоплотность были какими-то ненасытными страстями. Будучи родом из
каких-то немок, она, впрочем, ни на каком языке, кроме русского, пикнуть не
умела. Приехав неизвестно как и зачем в уездный городишко, сначала чуть было
не умерла с голоду, потом попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и
увидев больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как
в этот год овдовел, то взял ее к с