бывало
в старину, а нынче всем и каждому, я думаю, было известно, что окружный
начальник каждогодно делает на исправника донос на стеснительные наезды того
на казенные имения. Стряпчий, молодой еще мальчик, придирается и ставит
крючки уездному суду на каждом протоколе, хоть сколько-нибудь выгодном для
интереса. Даже старичишка городничий, при всей своей доброте, был с лекарем
на ножах, по случаю общих распоряжений больничными суммами. Два брата
Масляниковы, довольно богатые купцы, не дальше как на днях, деливши
отцовское наследство, на площади, при всем народе, дрались и таскали друг
друга за волосы из-за вытертой батькиной енотовой шубы. Где ж тут
дружелюбие? Скорее ненависть, злоба и зависть здесь царствовали, и только,
сверх того, над всем этим царила какая-то мертвенность и скука, так что даже
отерпевшиеся старожилы-чиновники и те скучали. Срывки нынче по службе тоже
пошли выпадать все маленькие, ничтожные, а потому карточная игра посерьезнее
совершенно прекратилась: только и осталось одно развлечение, что придет
иногда заседатель уездного суда к непременному члену, большому своему
приятелю, поздоровается с ним... и оба зевнут.
- Что, Семен Григорьич, нет ли чего новенького? - спросит один.
- Нет, не слыхал, - ответит другой, и опять оба зевнут.
- А что, - спросит первый, - вы пешком или на лошади?
- А что же? - спросит в свою очередь второй.
- Да так; не хотите ли к Семенову зайти? Мне винца столового надо
посмотреть.
- Хорошо; зайдемте.
Зайдут к Семенову, а тут кстати раскупорят, да и разопьют бутылочки две
мадеры и домой уж возвратятся гораздо повеселее, тщательно скрывая от жен,
где были и что делали; но те всегда догадываются по глазам и делают по этому
случаю строгие выговоры, сопровождаемые иногда слезами. Чтоб осушить эти
слезы, мужья дают обещание не заходить никогда к Семенову; но им весьма
основательно не верят, потому что обещания эти нарушаются много-много через
неделю.
Герой мой был слишком еще молод и слишком благовоспитан, чтобы сразу
втянуться в подобного рода развлечение; да, кажется, и по характеру своему
был совершенно не склонен к тому. Соскучившись развлекаться изучением
города, он почти каждый день обедал у Годневых и оставался обыкновенно там
до поздней ночи, как в единственном уголку, где радушно его приняли и где
все-таки он видел человечески развитых людей; а может быть, к тому стала
привлекать его и другая, более существенная причина; но во всяком случае,
проводя таким образом вечера, молодой человек отдал приличное внимание и
службе; каждое утро он проводил в училище, где, как выражался математик
Лебедев, успел уж показать когти: первым его распоряжением было - уволить
Терку, и на место его был нанят молодцеватый вахмистр. В четверг, который
был торговым днем в неделе, многие из учеников, мещанских детей, не
приходили в класс и присутствовали на базаре: кто торговал в лавке за
батьку, а кто и так зевал. Калинович, узнав об этом, призвал отцов и
объявил, что если они станут удерживать по торговым дням детей, то он
выключит их. Те думали, что новый смотритель подарочка хочет, сложились и
общими силами купили две головки сахару и фунтика два чаю и принесли все это
ему на поклон, но были, конечно, выгнаны позорным образом, и потом, когда в
следующий четверг снова некоторые
в старину, а нынче всем и каждому, я думаю, было известно, что окружный
начальник каждогодно делает на исправника донос на стеснительные наезды того
на казенные имения. Стряпчий, молодой еще мальчик, придирается и ставит
крючки уездному суду на каждом протоколе, хоть сколько-нибудь выгодном для
интереса. Даже старичишка городничий, при всей своей доброте, был с лекарем
на ножах, по случаю общих распоряжений больничными суммами. Два брата
Масляниковы, довольно богатые купцы, не дальше как на днях, деливши
отцовское наследство, на площади, при всем народе, дрались и таскали друг
друга за волосы из-за вытертой батькиной енотовой шубы. Где ж тут
дружелюбие? Скорее ненависть, злоба и зависть здесь царствовали, и только,
сверх того, над всем этим царила какая-то мертвенность и скука, так что даже
отерпевшиеся старожилы-чиновники и те скучали. Срывки нынче по службе тоже
пошли выпадать все маленькие, ничтожные, а потому карточная игра посерьезнее
совершенно прекратилась: только и осталось одно развлечение, что придет
иногда заседатель уездного суда к непременному члену, большому своему
приятелю, поздоровается с ним... и оба зевнут.
- Что, Семен Григорьич, нет ли чего новенького? - спросит один.
- Нет, не слыхал, - ответит другой, и опять оба зевнут.
- А что, - спросит первый, - вы пешком или на лошади?
- А что же? - спросит в свою очередь второй.
- Да так; не хотите ли к Семенову зайти? Мне винца столового надо
посмотреть.
- Хорошо; зайдемте.
Зайдут к Семенову, а тут кстати раскупорят, да и разопьют бутылочки две
мадеры и домой уж возвратятся гораздо повеселее, тщательно скрывая от жен,
где были и что делали; но те всегда догадываются по глазам и делают по этому
случаю строгие выговоры, сопровождаемые иногда слезами. Чтоб осушить эти
слезы, мужья дают обещание не заходить никогда к Семенову; но им весьма
основательно не верят, потому что обещания эти нарушаются много-много через
неделю.
Герой мой был слишком еще молод и слишком благовоспитан, чтобы сразу
втянуться в подобного рода развлечение; да, кажется, и по характеру своему
был совершенно не склонен к тому. Соскучившись развлекаться изучением
города, он почти каждый день обедал у Годневых и оставался обыкновенно там
до поздней ночи, как в единственном уголку, где радушно его приняли и где
все-таки он видел человечески развитых людей; а может быть, к тому стала
привлекать его и другая, более существенная причина; но во всяком случае,
проводя таким образом вечера, молодой человек отдал приличное внимание и
службе; каждое утро он проводил в училище, где, как выражался математик
Лебедев, успел уж показать когти: первым его распоряжением было - уволить
Терку, и на место его был нанят молодцеватый вахмистр. В четверг, который
был торговым днем в неделе, многие из учеников, мещанских детей, не
приходили в класс и присутствовали на базаре: кто торговал в лавке за
батьку, а кто и так зевал. Калинович, узнав об этом, призвал отцов и
объявил, что если они станут удерживать по торговым дням детей, то он
выключит их. Те думали, что новый смотритель подарочка хочет, сложились и
общими силами купили две головки сахару и фунтика два чаю и принесли все это
ему на поклон, но были, конечно, выгнаны позорным образом, и потом, когда в
следующий четверг снова некоторые