стовством выбежала из
сада, села на пролетку и велела себя везти вслед за губернаторским экипажем.
На ее глазах Калинович подъехал к своему крыльцу, вышел сам первый, а
потом, высадив Минаеву, как жену, под руку, скрылся с нею за свою стеклянную
дверь. Вслед за тем Настенька совершенно по-домашнему взбежала на лестницу,
прошла в залу и, садясь небрежно в гостиной на диван, проговорила: "Ох,
устала... жарко немножко". Калинович сел и с какой-то грустной нежностью
смотрел на нее... Здесь я не могу обойти молчанием того, что если кто видал
мою героиню, когда она была девочкой, тот, конечно бы, теперь не узнал ее -
так она похорошела. Для женских личиков, розовых, свеженьких, тридцать лет
обыкновенно почти беда: розы переходят в багровые пятна, глаза тускнеют,
черты еще более пошлеют. Но не то бывает с осмысленными женскими
физиономиями, под которыми таится духовная красота. В этом возрасте
присутствие ума, чувств, некоторой страстности - все это ярче и больше
начинает в них выражаться, и к такого рода физиономиям принадлежало именно
лицо Настеньки. Одета она была очень мило. Петербург и звание актрисы
докончили в этом отношении ее воспитание. Часов в восемь человек на огромном
серебряном подносе принес чайный прибор и приготовил его на особенном столе.
Настенька, совершенно как бы хозяйка, села за него и начала разливать чай.
Из боковых дверей появился Флегонт Михайлыч, и за ним нецеремонно вошел
кобель Трезор.
- Здравствуйте, дядя! - проговорил ему приветливо губернатор.
Капитан с обычным приемом раскланялся и, сев несколько поодаль, потупил
глаза. За несколько еще дней перед тем он имел очень длинный разговор с
Калиновичем в кабинете, откуда вышел если не опечаленный, то очень
расстроенный. Возвратившись домой, он как-то особенно моргал глазами.
- Ну что, дядя, говорили вы с ним? - спросила его Настенька.
- Говорил-с, - отвечал капитан.
- Что ж, успокоились теперь и поняли, что когда дело сделано, так
нечего пятиться назад?
- Да-с.
- И убедились, наконец, что этот человек меня любит? - заключила
Настенька.
- Да-с! - подтверждал Флегонт Михайлыч и начал после того все почти
вечера вместе с Настенькой проводить у губернатора. В простодушных понятиях
его чины имели такое громадное значение, что тот же Калинович казался ему
теперь совершенно иным человеком, и он никогда ни в чем не позволял себе
забыть, где и перед кем он находится. Что касается губернатора, то после
служебной ломки, которую он почти каждое утро производил, присутствие этих
добрых людей, видимо, заставляло его как-то отдыхать душой, и какое-то
тихое, отрадное чувство поселяло в нем. В настоящий вечер, впрочем, он был
что-то особенно грустен и мрачен, так что Настенька спросила его, что с ним.
- Ничего! Позвони, пожалуйста, друг мой! - отвечал он.
Та дернула сонетку.
Вошел лакей.
- Что там, пришла ли почта или нет? Пошлите узнать жандарма к
Экзархатову!
- Они сами здесь, ваше превосходительство, - отвечал лакей.
- Что ж вы, болваны, не скажете? Проси!.. - проговорил с беспокойством
губернатор. - Как это, Николай Иваныч, вы не велите о себе сказывать... что
за щепетильность пустая! - встретил он Экзархатова.
Тот подал ему целую кучу пакетов. Калинович с пренебрежением перекидал
их и остановился только на одной бумаге,
сада, села на пролетку и велела себя везти вслед за губернаторским экипажем.
На ее глазах Калинович подъехал к своему крыльцу, вышел сам первый, а
потом, высадив Минаеву, как жену, под руку, скрылся с нею за свою стеклянную
дверь. Вслед за тем Настенька совершенно по-домашнему взбежала на лестницу,
прошла в залу и, садясь небрежно в гостиной на диван, проговорила: "Ох,
устала... жарко немножко". Калинович сел и с какой-то грустной нежностью
смотрел на нее... Здесь я не могу обойти молчанием того, что если кто видал
мою героиню, когда она была девочкой, тот, конечно бы, теперь не узнал ее -
так она похорошела. Для женских личиков, розовых, свеженьких, тридцать лет
обыкновенно почти беда: розы переходят в багровые пятна, глаза тускнеют,
черты еще более пошлеют. Но не то бывает с осмысленными женскими
физиономиями, под которыми таится духовная красота. В этом возрасте
присутствие ума, чувств, некоторой страстности - все это ярче и больше
начинает в них выражаться, и к такого рода физиономиям принадлежало именно
лицо Настеньки. Одета она была очень мило. Петербург и звание актрисы
докончили в этом отношении ее воспитание. Часов в восемь человек на огромном
серебряном подносе принес чайный прибор и приготовил его на особенном столе.
Настенька, совершенно как бы хозяйка, села за него и начала разливать чай.
Из боковых дверей появился Флегонт Михайлыч, и за ним нецеремонно вошел
кобель Трезор.
- Здравствуйте, дядя! - проговорил ему приветливо губернатор.
Капитан с обычным приемом раскланялся и, сев несколько поодаль, потупил
глаза. За несколько еще дней перед тем он имел очень длинный разговор с
Калиновичем в кабинете, откуда вышел если не опечаленный, то очень
расстроенный. Возвратившись домой, он как-то особенно моргал глазами.
- Ну что, дядя, говорили вы с ним? - спросила его Настенька.
- Говорил-с, - отвечал капитан.
- Что ж, успокоились теперь и поняли, что когда дело сделано, так
нечего пятиться назад?
- Да-с.
- И убедились, наконец, что этот человек меня любит? - заключила
Настенька.
- Да-с! - подтверждал Флегонт Михайлыч и начал после того все почти
вечера вместе с Настенькой проводить у губернатора. В простодушных понятиях
его чины имели такое громадное значение, что тот же Калинович казался ему
теперь совершенно иным человеком, и он никогда ни в чем не позволял себе
забыть, где и перед кем он находится. Что касается губернатора, то после
служебной ломки, которую он почти каждое утро производил, присутствие этих
добрых людей, видимо, заставляло его как-то отдыхать душой, и какое-то
тихое, отрадное чувство поселяло в нем. В настоящий вечер, впрочем, он был
что-то особенно грустен и мрачен, так что Настенька спросила его, что с ним.
- Ничего! Позвони, пожалуйста, друг мой! - отвечал он.
Та дернула сонетку.
Вошел лакей.
- Что там, пришла ли почта или нет? Пошлите узнать жандарма к
Экзархатову!
- Они сами здесь, ваше превосходительство, - отвечал лакей.
- Что ж вы, болваны, не скажете? Проси!.. - проговорил с беспокойством
губернатор. - Как это, Николай Иваныч, вы не велите о себе сказывать... что
за щепетильность пустая! - встретил он Экзархатова.
Тот подал ему целую кучу пакетов. Калинович с пренебрежением перекидал
их и остановился только на одной бумаге,