оть контрибуцию с нас
возьмите, да разведите нас только с этим человеком". - "Нет, говорят,
Михайло Трофимыч, этого ты и не проси, а лучше с ним ладьте... У нас только
то и делается, что он сам захочет!.."
- Что ж, его там считают за человека очень способного, гениального, что
ли? - спросил губернский предводитель.
- Бог ведь знает, господа, как, и про что, и за что у нас человека
возвышают. Больше всего, чай, надо полагать, что письмами от Хованского он
очень хорошую себе рекомендацию делает, а тут тоже говорят, что и через
супругу держится. Она там сродственница другой барыне, а та тоже по
министерии-то у них фавер большой имеет. Прах их знает! Болтали многое... Я
другого, пожалуй, и не разобрал, а много болтали.
- Это так, - проговорил губернский предводитель, соображая. - Он теперь
за тем жену и послал, чтоб крепче связать этот узел.
- Может быть, - подхватил со вздохом хозяин. - Во всяком случае,
господа, я полагаю, что и мне, и вам, Федор Иваныч, - обратился он к
жандармскому штаб-офицеру, - и вашему превосходительству, конечно, и вам,
наконец, Рафаил Никитич, - говорил он, относясь к губернскому предводителю и
губернскому почтмейстеру, - всем нам донести по своим начальствам, как мы
были приняты, и просить защиты, потому что он теперь говорит, а потом будет
и действовать, тогда служить будет невозможно!
С этим были почти все согласны. Один только Мишка Папушкин как-то
сурово поглядывал на председателя.
- Отчего служить нельзя?.. Пустяки!.. Можно!.. - проговорил он.
- То-то, что не можно, - возразил тот с досадой. - Ты это, братец,
говоришь потому, что службы не знаешь и не понимаешь!
- Можно! - повторил настойчиво Михайло Трофимов. - У нас насчет таких
случаев складная деревенская побасенка есть... слышь!..
- Не до побасенок твоих, Михайло Трофимыч, - заметил было инженерный
штаб-офицер.
- Да ты погоди, постой, не до побасенок! - перебил его Папушкин. - И
побасенки послушай, коли она тебя уму-разуму учит. Дело, батеньки мои, было
такого ходу!.. - продолжал он, погладив себе усы и бороду. - Во времена это
происходило еще древние, старые... жил-был по деревне мужик жаднеющий...
бывало, на обухе рожь молотить примется, зернышка не уронит; только было у
него, промеж прочего другого именья, стадо овец... Слышит-прослышит он одним
временем, что в немецких землях с овец шерсть стригут и большую пользу от
того имеют. Парень наш, не будь глуп, сейчас в поле, и ну валять да стричь
ту да другую овцу, а те, дуры, сглупа да с непривычки лягаться да брыкаться
начали... Ну, а при таком положении, известно, обиходить неловко. Вот он
которую по нечаянности, а которую и в сердцах ткнет да пхнет ножницами в
бок... Смотришь, выскочит от него сердечная овечка, шерсть острижена и бока
помяты... Испугались наши овцы... пошли, делать нечего, к козлу за советом.
"Ах, вы, дуры, дуры! - говорит. - Лежите только смирно - больше ничего!
Пускай потешится, пострижет: сам собой отстанет, как руки-то намозолит; а у
вас промеж тем шерстка-то опять втихомолку подрастет, да и бока-то будут
целы, не помяты!" То и вам, господа генералы и полковники, в вашем
теперешнем деле я советовал бы козлиного наставления послушать. Не лягайтесь
- пускай его потешится, пострижет! По пословице: один у каши не спор...
Умается, поверьте вы моему слову.
Заключени
возьмите, да разведите нас только с этим человеком". - "Нет, говорят,
Михайло Трофимыч, этого ты и не проси, а лучше с ним ладьте... У нас только
то и делается, что он сам захочет!.."
- Что ж, его там считают за человека очень способного, гениального, что
ли? - спросил губернский предводитель.
- Бог ведь знает, господа, как, и про что, и за что у нас человека
возвышают. Больше всего, чай, надо полагать, что письмами от Хованского он
очень хорошую себе рекомендацию делает, а тут тоже говорят, что и через
супругу держится. Она там сродственница другой барыне, а та тоже по
министерии-то у них фавер большой имеет. Прах их знает! Болтали многое... Я
другого, пожалуй, и не разобрал, а много болтали.
- Это так, - проговорил губернский предводитель, соображая. - Он теперь
за тем жену и послал, чтоб крепче связать этот узел.
- Может быть, - подхватил со вздохом хозяин. - Во всяком случае,
господа, я полагаю, что и мне, и вам, Федор Иваныч, - обратился он к
жандармскому штаб-офицеру, - и вашему превосходительству, конечно, и вам,
наконец, Рафаил Никитич, - говорил он, относясь к губернскому предводителю и
губернскому почтмейстеру, - всем нам донести по своим начальствам, как мы
были приняты, и просить защиты, потому что он теперь говорит, а потом будет
и действовать, тогда служить будет невозможно!
С этим были почти все согласны. Один только Мишка Папушкин как-то
сурово поглядывал на председателя.
- Отчего служить нельзя?.. Пустяки!.. Можно!.. - проговорил он.
- То-то, что не можно, - возразил тот с досадой. - Ты это, братец,
говоришь потому, что службы не знаешь и не понимаешь!
- Можно! - повторил настойчиво Михайло Трофимов. - У нас насчет таких
случаев складная деревенская побасенка есть... слышь!..
- Не до побасенок твоих, Михайло Трофимыч, - заметил было инженерный
штаб-офицер.
- Да ты погоди, постой, не до побасенок! - перебил его Папушкин. - И
побасенки послушай, коли она тебя уму-разуму учит. Дело, батеньки мои, было
такого ходу!.. - продолжал он, погладив себе усы и бороду. - Во времена это
происходило еще древние, старые... жил-был по деревне мужик жаднеющий...
бывало, на обухе рожь молотить примется, зернышка не уронит; только было у
него, промеж прочего другого именья, стадо овец... Слышит-прослышит он одним
временем, что в немецких землях с овец шерсть стригут и большую пользу от
того имеют. Парень наш, не будь глуп, сейчас в поле, и ну валять да стричь
ту да другую овцу, а те, дуры, сглупа да с непривычки лягаться да брыкаться
начали... Ну, а при таком положении, известно, обиходить неловко. Вот он
которую по нечаянности, а которую и в сердцах ткнет да пхнет ножницами в
бок... Смотришь, выскочит от него сердечная овечка, шерсть острижена и бока
помяты... Испугались наши овцы... пошли, делать нечего, к козлу за советом.
"Ах, вы, дуры, дуры! - говорит. - Лежите только смирно - больше ничего!
Пускай потешится, пострижет: сам собой отстанет, как руки-то намозолит; а у
вас промеж тем шерстка-то опять втихомолку подрастет, да и бока-то будут
целы, не помяты!" То и вам, господа генералы и полковники, в вашем
теперешнем деле я советовал бы козлиного наставления послушать. Не лягайтесь
- пускай его потешится, пострижет! По пословице: один у каши не спор...
Умается, поверьте вы моему слову.
Заключени