ворил; а если что
забыли, я сам дополню и добавлю: у меня все на памяти. Я говорил тогда не
зря. Ну, теперь, значит, до свиданья... Ступайте, займитесь этим.
Экзархатов, потупив голову, вышел.
- Скажи, пожалуйста, отчего это и откуда пошли все эти неприятности
тебе? Ты прежде так же служил и действовал, но тебя еще повышали, а тут
вдруг...
Калинович в упор и насмешливо поглядел на нее.
- За то, что я не имел счастия угодить моей супруге Полине
Александровне. Ха, ха, ха! И мне уж, конечно, не тягаться с ней. У меня вон
всего в шкатулке пятьдесят тысяч, которые мне заплатили за женитьбу и
которыми я не рискну, потому что они все равно что кровью моей добыты и
теперь у меня остались последние; а у ней, благодаря творцу небесному,
все-таки еще тысяча душ с сотнями тысяч денег. Мне с ней никак не бороться.
- Говорят, с ней Медиокритский поехал - это зачем? - спросила
Настенька.
- Да, воришка Медиокритский... Он теперь главный ее поверенный и дает
почти каждую неделю у Дюссо обеды разным господам, чтоб как-нибудь повредить
мне и поправить дело князя, и который, между прочим, пишет сюда своему
мерзавцу родственнику, бывшему правителю канцелярии, что если им бог поможет
меня уничтожить, так он, наверное, приедет сюда старшим советником
губернского правления!
Заключив последние слова, губернатор снова захохотал.
- Как же они могут тебя уничтожить? - спросила Настенька.
Калинович пожал плечами.
- Я полагаю, - начал он ироническим тоном, - что помня мои услуги, на
первый раз ограничатся тем, что запрячут меня в какую-нибудь маленькую
недворянскую губернию с приличным наставлением, чтоб я служебно и
нравственно исправился, ибо, как мне писали оттуда, там возмущены не только
действиями моими как чиновника, но и как человека, имеющего беспокойный
характер и совершенно лишенного гуманных убеждений... Ха, ха, ха!
- Но что ж тебе так беспокоиться? Пускай посылают! Нам с тобой везде
будет весело! - возразила Настенька.
Калинович глубоко вздохнул{461}.
- Нет! - начал он. - Это обидно, очень обидно! Обидно за себя, когда
знаешь, что в десять лет положил на службу и душу и сердце... Наконец,
грустно за самое дело, которое, что б ни говорили, мало подвигается к
лучшему.
Вскоре после этой маленькой сцены и в обществе стали догадываться, что
ветер как-то подул с другой стороны. Началось это с того, что по делу князя
была вдруг прислана из Петербурга особая комиссия, под председательством
статского советника Опенкина. Надобно было не иметь никакого соображения,
чтоб не видеть в этом случае щелчка губернатору, тем более что сама комиссия
открыла свои действия с того, что сейчас же сделала распоряжение о выпуске
князя Ивана из острога на поруки его родной дочери. Обстоятельству этому
были очень рады в обществе, и все, кто только не очень зависел по службе от
губернатора, поехали на другой же день к князю поздравить его. Однако он был
так осторожен, что сказался больным и благодарил всех через дочь за участие,
но никого не принял. По делу его между тем со старого почтмейстера снята
была подписка о невыезде его из города, и он уже отправился на место своего
служения. Дьячок-резчик был тоже выпущен как человек совершенно ни в чем не
уличенный. Даже крепостной человек князя и кантонист, - как сказывал писец
забыли, я сам дополню и добавлю: у меня все на памяти. Я говорил тогда не
зря. Ну, теперь, значит, до свиданья... Ступайте, займитесь этим.
Экзархатов, потупив голову, вышел.
- Скажи, пожалуйста, отчего это и откуда пошли все эти неприятности
тебе? Ты прежде так же служил и действовал, но тебя еще повышали, а тут
вдруг...
Калинович в упор и насмешливо поглядел на нее.
- За то, что я не имел счастия угодить моей супруге Полине
Александровне. Ха, ха, ха! И мне уж, конечно, не тягаться с ней. У меня вон
всего в шкатулке пятьдесят тысяч, которые мне заплатили за женитьбу и
которыми я не рискну, потому что они все равно что кровью моей добыты и
теперь у меня остались последние; а у ней, благодаря творцу небесному,
все-таки еще тысяча душ с сотнями тысяч денег. Мне с ней никак не бороться.
- Говорят, с ней Медиокритский поехал - это зачем? - спросила
Настенька.
- Да, воришка Медиокритский... Он теперь главный ее поверенный и дает
почти каждую неделю у Дюссо обеды разным господам, чтоб как-нибудь повредить
мне и поправить дело князя, и который, между прочим, пишет сюда своему
мерзавцу родственнику, бывшему правителю канцелярии, что если им бог поможет
меня уничтожить, так он, наверное, приедет сюда старшим советником
губернского правления!
Заключив последние слова, губернатор снова захохотал.
- Как же они могут тебя уничтожить? - спросила Настенька.
Калинович пожал плечами.
- Я полагаю, - начал он ироническим тоном, - что помня мои услуги, на
первый раз ограничатся тем, что запрячут меня в какую-нибудь маленькую
недворянскую губернию с приличным наставлением, чтоб я служебно и
нравственно исправился, ибо, как мне писали оттуда, там возмущены не только
действиями моими как чиновника, но и как человека, имеющего беспокойный
характер и совершенно лишенного гуманных убеждений... Ха, ха, ха!
- Но что ж тебе так беспокоиться? Пускай посылают! Нам с тобой везде
будет весело! - возразила Настенька.
Калинович глубоко вздохнул{461}.
- Нет! - начал он. - Это обидно, очень обидно! Обидно за себя, когда
знаешь, что в десять лет положил на службу и душу и сердце... Наконец,
грустно за самое дело, которое, что б ни говорили, мало подвигается к
лучшему.
Вскоре после этой маленькой сцены и в обществе стали догадываться, что
ветер как-то подул с другой стороны. Началось это с того, что по делу князя
была вдруг прислана из Петербурга особая комиссия, под председательством
статского советника Опенкина. Надобно было не иметь никакого соображения,
чтоб не видеть в этом случае щелчка губернатору, тем более что сама комиссия
открыла свои действия с того, что сейчас же сделала распоряжение о выпуске
князя Ивана из острога на поруки его родной дочери. Обстоятельству этому
были очень рады в обществе, и все, кто только не очень зависел по службе от
губернатора, поехали на другой же день к князю поздравить его. Однако он был
так осторожен, что сказался больным и благодарил всех через дочь за участие,
но никого не принял. По делу его между тем со старого почтмейстера снята
была подписка о невыезде его из города, и он уже отправился на место своего
служения. Дьячок-резчик был тоже выпущен как человек совершенно ни в чем не
уличенный. Даже крепостной человек князя и кантонист, - как сказывал писец