орили, разумеется, что ты взяток не берешь, что человек очень
умный, знающий, но деспот и строгий без милосердия... Что общество ты
ненавидишь и что в театре ты, вероятно, ни разу не будешь, потому что
предпочитаешь казни на площади сценическим представлениям; словом, все
похвалы были очень серьезные, а обвинения - сущий вздор, на который я тебе
советую не обращать никакого внимания, - присовокупила Настенька, снова
заметив, что последние слова были неприятны Калиновичу.
- Нет, это не вздор! Дайте мне, капитан, вина! - проговорил он,
обращаясь к Флегонту Михайлычу.
Тот сейчас же и с большим удовольствием налил ему.
- Это не вздор!.. - повторил вице-губернатор, выпивая вино и каким-то
задыхающимся голосом. - Про меня тысячи языков говорят, что я человек сухой,
тиран, злодей; но отчего же никто не хочет во мне заметить хоть одной
хорошей человеческой черты, что я никогда не был подлецом и никогда ни пред
кем не сгибал головы?
- Господи! Кто же в этом сомневается? - возразила Настенька.
- Все! - воскликнул Калинович. - И никто даже знать не хочет, что если
я достигал чего-нибудь в жизни, так никогда ни просьбами, ни искательствами
в людях, а всегда, наперед поймав человека в свои лапы, заставлял его делать
для себя. Поступок с тобой и женитьба моя - единственные случаи, в которых я
считаю себя сделавшим подлость; но к этому привело меня то же милое
общество, которое произносит мне теперь проклятие и которое с ребячьих лет
давило меня; а я... что ж мне делать? Я по натуре большой корабль, и мне
всегда было надобно большое плаванье.
- Я ужасно досадую, - перебила Настенька, - что ты не сделался
литератором: это настоящее твое было назначение по твоему уму, по твоему
воспитанию и по твоему, наконец, взгляду на вещи.
Калинович почти вышел из себя.
- О, черт... эта литература! Менее чем что-либо она была мне всегда
свойственна. И, наконец, если б я даже был каким-нибудь русским Байроном,
Шекспиром - что ж из этого? На наших глазах мы видели, какая участь
постигает у нас всех передовых людей на этом деле: кого подстрелят, кто
нищим умрет на соломе, кто с кругу сопьется или с ума сойдет... Нет еще-с!..
Покуда у нас не вод поэтам и художникам{446}... Не ко двору они нам
пришли... - Проговоря это, вице-губернатор остановился на несколько минут.
Потом, как бы рассуждая сам с собою, снова продолжал, разведя руками:
- Более сорока лет живу я теперь на свете и что же вижу, что
выдвигается вперед: труд ли почтенный, дарованье ли блестящее, ум ли
большой? Ничуть не бывало! Какая-нибудь выгодная наружность, случайность
породы или, наконец, деньги. Я избрал последнее: отвратительнейшим образом
продал себя в женитьбе и сделался миллионером. Тогда сразу горизонт
прояснился и дорога всюду открылась. Господа, которые очей своих не хотели
низвести до меня, очутились у ног моих!..
- Все это я очень хорошо знаю и понимаю... - подтверждала Настенька.
Калинович между тем все больше и больше приходил в волненье и выпил еще
вина.
- Послушайте, - начал он, беря Настеньку за руку, - я теперь немного
пьян, и это, может быть, первая еще откровенная минута моя после десяти лет
адского, упорного молчания. Вы, мой маленький друг, и вы, капитан,
единственные в мире люди, которые, я желал бы, чтоб хоть сколько
умный, знающий, но деспот и строгий без милосердия... Что общество ты
ненавидишь и что в театре ты, вероятно, ни разу не будешь, потому что
предпочитаешь казни на площади сценическим представлениям; словом, все
похвалы были очень серьезные, а обвинения - сущий вздор, на который я тебе
советую не обращать никакого внимания, - присовокупила Настенька, снова
заметив, что последние слова были неприятны Калиновичу.
- Нет, это не вздор! Дайте мне, капитан, вина! - проговорил он,
обращаясь к Флегонту Михайлычу.
Тот сейчас же и с большим удовольствием налил ему.
- Это не вздор!.. - повторил вице-губернатор, выпивая вино и каким-то
задыхающимся голосом. - Про меня тысячи языков говорят, что я человек сухой,
тиран, злодей; но отчего же никто не хочет во мне заметить хоть одной
хорошей человеческой черты, что я никогда не был подлецом и никогда ни пред
кем не сгибал головы?
- Господи! Кто же в этом сомневается? - возразила Настенька.
- Все! - воскликнул Калинович. - И никто даже знать не хочет, что если
я достигал чего-нибудь в жизни, так никогда ни просьбами, ни искательствами
в людях, а всегда, наперед поймав человека в свои лапы, заставлял его делать
для себя. Поступок с тобой и женитьба моя - единственные случаи, в которых я
считаю себя сделавшим подлость; но к этому привело меня то же милое
общество, которое произносит мне теперь проклятие и которое с ребячьих лет
давило меня; а я... что ж мне делать? Я по натуре большой корабль, и мне
всегда было надобно большое плаванье.
- Я ужасно досадую, - перебила Настенька, - что ты не сделался
литератором: это настоящее твое было назначение по твоему уму, по твоему
воспитанию и по твоему, наконец, взгляду на вещи.
Калинович почти вышел из себя.
- О, черт... эта литература! Менее чем что-либо она была мне всегда
свойственна. И, наконец, если б я даже был каким-нибудь русским Байроном,
Шекспиром - что ж из этого? На наших глазах мы видели, какая участь
постигает у нас всех передовых людей на этом деле: кого подстрелят, кто
нищим умрет на соломе, кто с кругу сопьется или с ума сойдет... Нет еще-с!..
Покуда у нас не вод поэтам и художникам{446}... Не ко двору они нам
пришли... - Проговоря это, вице-губернатор остановился на несколько минут.
Потом, как бы рассуждая сам с собою, снова продолжал, разведя руками:
- Более сорока лет живу я теперь на свете и что же вижу, что
выдвигается вперед: труд ли почтенный, дарованье ли блестящее, ум ли
большой? Ничуть не бывало! Какая-нибудь выгодная наружность, случайность
породы или, наконец, деньги. Я избрал последнее: отвратительнейшим образом
продал себя в женитьбе и сделался миллионером. Тогда сразу горизонт
прояснился и дорога всюду открылась. Господа, которые очей своих не хотели
низвести до меня, очутились у ног моих!..
- Все это я очень хорошо знаю и понимаю... - подтверждала Настенька.
Калинович между тем все больше и больше приходил в волненье и выпил еще
вина.
- Послушайте, - начал он, беря Настеньку за руку, - я теперь немного
пьян, и это, может быть, первая еще откровенная минута моя после десяти лет
адского, упорного молчания. Вы, мой маленький друг, и вы, капитан,
единственные в мире люди, которые, я желал бы, чтоб хоть сколько