что художник в душе, - возразила Настенька. - Кто тогда первый
открыл и поддержал во мне призвание актрисы и дал мне этот, что называется,
кусок хлеба на всю жизнь? За одну его страсть к театру можно бог знает как
любить его... Тогда только что умер у него отец, он сейчас же заложил
именье, согласился с одним старым антрепренером и является ко мне. "Вот,
говорит, Настасья Петровна, мы все хотели с вами сыграть на театре, и все
нам не удавалось; а теперь я набираю провинциальную труппу... Пожалуйста,
бога ради, поедемте с нами и будьте у нас первой драматической актрисой". Я
сначала было рассмеялась его предложению, но потом думаю: "Что ж, господи!
Не гораздо ли благороднее зарабатывать себе хлеб на подмостках, чем быть
лакейкой у какой-нибудь засохшей графини", и решилась... Написала дяде;
"Поедемте, говорю, мой рыцарь, искать по свету, где оскорбленному есть
чувству уголок... Карету мне, карету!.." Так, дядя?
- Так-с; этими самыми словами... - отвечал с добродушной улыбкой
капитан.
Но Калинович между тем начинал что-то хмуриться.
- Или, теперь, это... - продолжала Настенька, обращаясь к нему, - все
вы, господа молодежь, не исключая и вашего превосходительства, все вы, что
бы вы ни говорили, смотрите на нас, особенно провинциальных актрис, свысока;
вы очень любите за нами волочиться, ухаживать; способны даже немножко
промотаться для нас, в то же время считаете нас достойными только стать на
степень вашей любовницы - никак не больше! А Иволга, милая моя, иначе на это
смотрел: то, что я актриса, это именно и возвышало меня в глазах его: два
года он о том только и мечтал, чтоб я сделалась его женой, и дядя вот до сих
пор меня бранит, отчего я за него не вышла. Нехорошо ведь, капитан, я
сделала?
- Нет, что ж, ваша воля! - отвечал Флегонт Михайлыч, подливая
Калиновичу еще вина.
- Мозгами еще жидок господин Иволгин, чтоб быть ему вашим супругом -
извините вы меня! - вмешался вдруг стоявший с тарелкой за столом Михеич.
- Хорошо сказано! - воскликнул вице-губернатор.
- Да как же, помилуйте, ваше превосходительство, - продолжал тот, -
какая это партия может быть?.. Жена теперь, по своему воспитанию, слово
скажет, а муж и понять его не может! Слыхали мы тоже часто его разговор с
барышней: лям... тлям - и дальше нейдет; ходит только да волосы ерошит.
- Ну, перестань, Михеич, не говори этого мы сами с тобой не очень
умны... Да и кроме того, если бы даже он немного и глуповат был, зато в
приданое с ним шло две тысячи душ; а это такая порядочная цифра, что я знаю,
например, очень хороших людей, которые некогда не устояли против половины...
- пошутила Настенька и взглянула на Калиновича; но, заметив, что он еще
более нахмурился, сейчас переменила тон. - Ты сердишься? Ну нет; что же это?
Или ревнуешь? Да... Так вот же тебе, послушай! - проговорила она, протягивая
ему руку. - Слушай: в один достопамятный день случайно прочла я в газетах,
что знакомый вам господин назначен вице-губернатором... Что я почувствовала
тогда - знают только ночь да темные леса. Как сумасшедшая, начала я потом
расспрашивать кого только можно... Рассказали, разумеется, многое... Как бы
то ни было, думаю, я хочу видеть этого человека - и увидела. Успокоились ли
теперь?
Лицо Калиновича в самом деле просветлело.
- Что ж тебе говорили обо мне? - спросил он.
- Гов
открыл и поддержал во мне призвание актрисы и дал мне этот, что называется,
кусок хлеба на всю жизнь? За одну его страсть к театру можно бог знает как
любить его... Тогда только что умер у него отец, он сейчас же заложил
именье, согласился с одним старым антрепренером и является ко мне. "Вот,
говорит, Настасья Петровна, мы все хотели с вами сыграть на театре, и все
нам не удавалось; а теперь я набираю провинциальную труппу... Пожалуйста,
бога ради, поедемте с нами и будьте у нас первой драматической актрисой". Я
сначала было рассмеялась его предложению, но потом думаю: "Что ж, господи!
Не гораздо ли благороднее зарабатывать себе хлеб на подмостках, чем быть
лакейкой у какой-нибудь засохшей графини", и решилась... Написала дяде;
"Поедемте, говорю, мой рыцарь, искать по свету, где оскорбленному есть
чувству уголок... Карету мне, карету!.." Так, дядя?
- Так-с; этими самыми словами... - отвечал с добродушной улыбкой
капитан.
Но Калинович между тем начинал что-то хмуриться.
- Или, теперь, это... - продолжала Настенька, обращаясь к нему, - все
вы, господа молодежь, не исключая и вашего превосходительства, все вы, что
бы вы ни говорили, смотрите на нас, особенно провинциальных актрис, свысока;
вы очень любите за нами волочиться, ухаживать; способны даже немножко
промотаться для нас, в то же время считаете нас достойными только стать на
степень вашей любовницы - никак не больше! А Иволга, милая моя, иначе на это
смотрел: то, что я актриса, это именно и возвышало меня в глазах его: два
года он о том только и мечтал, чтоб я сделалась его женой, и дядя вот до сих
пор меня бранит, отчего я за него не вышла. Нехорошо ведь, капитан, я
сделала?
- Нет, что ж, ваша воля! - отвечал Флегонт Михайлыч, подливая
Калиновичу еще вина.
- Мозгами еще жидок господин Иволгин, чтоб быть ему вашим супругом -
извините вы меня! - вмешался вдруг стоявший с тарелкой за столом Михеич.
- Хорошо сказано! - воскликнул вице-губернатор.
- Да как же, помилуйте, ваше превосходительство, - продолжал тот, -
какая это партия может быть?.. Жена теперь, по своему воспитанию, слово
скажет, а муж и понять его не может! Слыхали мы тоже часто его разговор с
барышней: лям... тлям - и дальше нейдет; ходит только да волосы ерошит.
- Ну, перестань, Михеич, не говори этого мы сами с тобой не очень
умны... Да и кроме того, если бы даже он немного и глуповат был, зато в
приданое с ним шло две тысячи душ; а это такая порядочная цифра, что я знаю,
например, очень хороших людей, которые некогда не устояли против половины...
- пошутила Настенька и взглянула на Калиновича; но, заметив, что он еще
более нахмурился, сейчас переменила тон. - Ты сердишься? Ну нет; что же это?
Или ревнуешь? Да... Так вот же тебе, послушай! - проговорила она, протягивая
ему руку. - Слушай: в один достопамятный день случайно прочла я в газетах,
что знакомый вам господин назначен вице-губернатором... Что я почувствовала
тогда - знают только ночь да темные леса. Как сумасшедшая, начала я потом
расспрашивать кого только можно... Рассказали, разумеется, многое... Как бы
то ни было, думаю, я хочу видеть этого человека - и увидела. Успокоились ли
теперь?
Лицо Калиновича в самом деле просветлело.
- Что ж тебе говорили обо мне? - спросил он.
- Гов