Настенька.
- Домой, - отвечал Калинович. - Я нынче начинаю верить в предчувствие,
и вот, как хочешь объясни, - продолжал он, беря себя за голову, - но только
меня как будто бы в клещи ущемил какой-то непонятный страх, так что я ясно
чувствую... почти вижу, что в эти именно минуты там, где-то на небе, по
таинственной воле судеб, совершается перелом моей жизни: к худому он или к
хорошему - не знаю, но только страшный перелом... страшный.
- Очень понятно это предчувствие, - возразила Настенька, - встретился
со мной и, конечно, будет перелом.
- Нет, это не то! Прощай!.. Прощайте, Флегонт Михайлыч, - проговорил
Калинович и пошел.
Настенька с некоторым беспокойством и с грустью проводила его до
передней. Капитан бросился ему светить, а Михеич, подав ему шубу и взяв от
Флегонта Михайлыча свечку, последовал за вице-губернатором до самого
экипажа.
- Не ушибитесь тут, ваше превосходительство, сохрани вас господи! -
предостерегал он его, слегка придерживая под руку, и потом, захлопнув за ним
дверцы в карете, присовокупил, расшаркиваясь на грязи: - Покойной ночи
вашему превосходительству желаю!
- Спасибо! - сказал ласковым голосом Калинович и уехал.
Предчувствие его по приезде домой оправдалось. На слабо освещенной
лестнице ему попалось под ноги что-то белое.
- Это что такое? - спросил он лакея, который встречал его.
- Ящик... барынин, - отвечал тот нетвердым голосом.
- Зачем же он тут?
Лакей еще больше замялся.
- Они уехать изволили, так в карету не установился, и оставили тут.
- Как уехала, куда? - спрашивал Калинович, продолжая идти.
- В дорогу, должно быть, на почтовых... Письмо там на вашем столе
оставлено, - отвечал лакей совсем уж бледный.
Вице-губернатор, наконец, остановился и посмотрел ему несколько времени
в лицо.
- Гм! - больше простонал он и, переведя дыханье, прошел в свой кабинет.
Там действительно на столе лежала записка от Полины. Она писала:
"Последний ваш поступок дает мне право исполнить давнишнее мое желание
и разойтись с вами. Если вы вздумаете меня преследовать и захотите силой
заставить меня жить с вами, я обращусь к правительству и буду у него просить
защиты от вас".
По всему было заметно, что Калинович никак не ожидал удара с этой
стороны. Удивленный, взбешенный и в то же время испуганный мыслью об
общественной огласке и другими соображениями, он на первых порах как бы
совершенно потерялся и, сам не зная, что предпринять, судорожно позвонил.
Вбежал лакей.
- Пошел, скажи карете, чтоб она ехала туда, где я сейчас был и там
отдать эту записку! - сказал он, подавая лоскуток бумаги, на которой написал
несколько слов.
- Погоди! - крикнул вице-губернатор. - Послать жандарма к
полицеймейстеру и велеть ему от моего имени, чтоб он сию же секунду ехал в
острог, осмотрел бы там, все ли благополучно, и сейчас же мне донес.
Распорядившись таким образом, он тряхнул головой, как бы желая тем придать
себе бодрости, и вошел в спальню Полины. Шифоньерка, в которой по
обыкновению хранились вещи и деньги, была даже не затворена и совершенно
пуста. Калинович усмехнулся и возвратился в свой кабинет. Здесь, опустившись
в кресло и с каким-то бессмысленным выражением в лице, он пробыл до тех пор,
пока не вошла с беспокойным лицом Настенька, за которою он и посылал карету
- Домой, - отвечал Калинович. - Я нынче начинаю верить в предчувствие,
и вот, как хочешь объясни, - продолжал он, беря себя за голову, - но только
меня как будто бы в клещи ущемил какой-то непонятный страх, так что я ясно
чувствую... почти вижу, что в эти именно минуты там, где-то на небе, по
таинственной воле судеб, совершается перелом моей жизни: к худому он или к
хорошему - не знаю, но только страшный перелом... страшный.
- Очень понятно это предчувствие, - возразила Настенька, - встретился
со мной и, конечно, будет перелом.
- Нет, это не то! Прощай!.. Прощайте, Флегонт Михайлыч, - проговорил
Калинович и пошел.
Настенька с некоторым беспокойством и с грустью проводила его до
передней. Капитан бросился ему светить, а Михеич, подав ему шубу и взяв от
Флегонта Михайлыча свечку, последовал за вице-губернатором до самого
экипажа.
- Не ушибитесь тут, ваше превосходительство, сохрани вас господи! -
предостерегал он его, слегка придерживая под руку, и потом, захлопнув за ним
дверцы в карете, присовокупил, расшаркиваясь на грязи: - Покойной ночи
вашему превосходительству желаю!
- Спасибо! - сказал ласковым голосом Калинович и уехал.
Предчувствие его по приезде домой оправдалось. На слабо освещенной
лестнице ему попалось под ноги что-то белое.
- Это что такое? - спросил он лакея, который встречал его.
- Ящик... барынин, - отвечал тот нетвердым голосом.
- Зачем же он тут?
Лакей еще больше замялся.
- Они уехать изволили, так в карету не установился, и оставили тут.
- Как уехала, куда? - спрашивал Калинович, продолжая идти.
- В дорогу, должно быть, на почтовых... Письмо там на вашем столе
оставлено, - отвечал лакей совсем уж бледный.
Вице-губернатор, наконец, остановился и посмотрел ему несколько времени
в лицо.
- Гм! - больше простонал он и, переведя дыханье, прошел в свой кабинет.
Там действительно на столе лежала записка от Полины. Она писала:
"Последний ваш поступок дает мне право исполнить давнишнее мое желание
и разойтись с вами. Если вы вздумаете меня преследовать и захотите силой
заставить меня жить с вами, я обращусь к правительству и буду у него просить
защиты от вас".
По всему было заметно, что Калинович никак не ожидал удара с этой
стороны. Удивленный, взбешенный и в то же время испуганный мыслью об
общественной огласке и другими соображениями, он на первых порах как бы
совершенно потерялся и, сам не зная, что предпринять, судорожно позвонил.
Вбежал лакей.
- Пошел, скажи карете, чтоб она ехала туда, где я сейчас был и там
отдать эту записку! - сказал он, подавая лоскуток бумаги, на которой написал
несколько слов.
- Погоди! - крикнул вице-губернатор. - Послать жандарма к
полицеймейстеру и велеть ему от моего имени, чтоб он сию же секунду ехал в
острог, осмотрел бы там, все ли благополучно, и сейчас же мне донес.
Распорядившись таким образом, он тряхнул головой, как бы желая тем придать
себе бодрости, и вошел в спальню Полины. Шифоньерка, в которой по
обыкновению хранились вещи и деньги, была даже не затворена и совершенно
пуста. Калинович усмехнулся и возвратился в свой кабинет. Здесь, опустившись
в кресло и с каким-то бессмысленным выражением в лице, он пробыл до тех пор,
пока не вошла с беспокойным лицом Настенька, за которою он и посылал карету