-нибудь меня
любили и понимали... Послушайте! Знаете ли вы, что с первого дня моего брака
я сделался чиновником, гражданином, как хотите назовите, но только уж больше
не принадлежал себе. Я искал и желал одного: чтоб сделать пользу и добро
другим; за что же, скажите вы мне, преследует меня общественное мнение?
Богач - я почти веду аскетическую жизнь. Быв чиновником, я работал день и
ночь, подкупал на свои деньги шпионов, сам делался фискалом, сыщиком, чтоб
открыть какое-нибудь ничтожное зло. На настоящем моем посту я сломил
губернатора, который пятнадцать лет тяготел над губернией и сосал из нее
деньги. Отъявленного мерзавца, известного вам князя Ивана, я посадил за
уголовное преступление в острог и, может быть, еще каких-нибудь пять или
шесть взяточников выгнал из службы. И за все это... за то, что я очищаю
губернию от подобного сора, меня же обвиняют... Двух-трех учителей, в
честности которых я был убежден и потому перевел на очень ничтожные места -
и то мне поставлено в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я
сыну бы родному, умирай он с голоду на моих глазах, гроша бы жалованья не
прибавил, если б не знал, что он полезен для службы, в которой я хочу быть,
как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия - это единственная мечта
моя... Это слава моя... Кроме этого у меня ничего нет в жизни... - Проговоря
это, вице-губернатор закрыл лицо руками и склонил голову.
- Как сведешь все это в итог, - продолжал он каким-то
озлобленно-насмешливым тоном, - так выходит далеко не пустяки - жить в
обществе, в котором так еще шатко развито понятие о чести, о справедливости;
жить и действовать в таком обществе - далеко не вздор!
- Кто ж с этим не согласится? Но зачем принимать так к сердцу? -
возразила было Настенька.
- Принимать к сердцу! - повторил с усмешкой Калинович. - Поневоле
примешь, когда знаешь, что все тут твои враги, и ты один стоишь против всех.
Как хочешь, сколько ни дай человеку силы, поневоле он ослабеет и будет
разбит.
Разговор на некоторое время прекратился, и, так как ужин кончался, то
капитан с Михеичем стали убирать со стола. Настенька с Калиновичем опять
остались вдвоем.
- А что жена твоя? Скажи, пожалуйста, - спросила она.
Слова эти точно обожгли Калиновича. Он проворно приподнял голову и
проговорил:
- С женой нас бог будет судить, кто больше виноват: она или я. Во
всяком случае, я знаю, что в настоящее время меня готовы были бы отравить,
если б только не боялись законов.
- Господи! Что ж это такое, друг мой, ты говоришь? - произнесла
Настенька и, подошедши к Калиновичу, положила ему руку на плечо. - Зачем ты
в таком раздраженном состоянии? Послушай... молишься ли ты? - прибавила она
шепотом.
- Молюсь! - отвечал Калинович со вздохом. - Какое странное, однако,
наше свидание, - продолжал он, взмахнув глаза на Настеньку, - вместо того
чтоб говорить слова любви и нежности, мы толкуем бог знает о чем... Такие ли
мы были прежде?
- Да; но что ж? Мы любим друг друга не меньше прежнего!
- Я больше, - проговорил Калинович.
- А я разве не тоже? - подхватила Настенька в поцеловала его.
Вошли капитан и Михеич. Она села на прежнее свое место. Некоторое время
продолжалось молчание.
- Прощайте, однако, - проговорил вдруг вице-губернатор, вставая.
- Куда ж ты? - спросила
любили и понимали... Послушайте! Знаете ли вы, что с первого дня моего брака
я сделался чиновником, гражданином, как хотите назовите, но только уж больше
не принадлежал себе. Я искал и желал одного: чтоб сделать пользу и добро
другим; за что же, скажите вы мне, преследует меня общественное мнение?
Богач - я почти веду аскетическую жизнь. Быв чиновником, я работал день и
ночь, подкупал на свои деньги шпионов, сам делался фискалом, сыщиком, чтоб
открыть какое-нибудь ничтожное зло. На настоящем моем посту я сломил
губернатора, который пятнадцать лет тяготел над губернией и сосал из нее
деньги. Отъявленного мерзавца, известного вам князя Ивана, я посадил за
уголовное преступление в острог и, может быть, еще каких-нибудь пять или
шесть взяточников выгнал из службы. И за все это... за то, что я очищаю
губернию от подобного сора, меня же обвиняют... Двух-трех учителей, в
честности которых я был убежден и потому перевел на очень ничтожные места -
и то мне поставлено в вину: говорят, что я подбираю себе шайку, тогда как я
сыну бы родному, умирай он с голоду на моих глазах, гроша бы жалованья не
прибавил, если б не знал, что он полезен для службы, в которой я хочу быть,
как голубь, свят и чист от всякого лицеприятия - это единственная мечта
моя... Это слава моя... Кроме этого у меня ничего нет в жизни... - Проговоря
это, вице-губернатор закрыл лицо руками и склонил голову.
- Как сведешь все это в итог, - продолжал он каким-то
озлобленно-насмешливым тоном, - так выходит далеко не пустяки - жить в
обществе, в котором так еще шатко развито понятие о чести, о справедливости;
жить и действовать в таком обществе - далеко не вздор!
- Кто ж с этим не согласится? Но зачем принимать так к сердцу? -
возразила было Настенька.
- Принимать к сердцу! - повторил с усмешкой Калинович. - Поневоле
примешь, когда знаешь, что все тут твои враги, и ты один стоишь против всех.
Как хочешь, сколько ни дай человеку силы, поневоле он ослабеет и будет
разбит.
Разговор на некоторое время прекратился, и, так как ужин кончался, то
капитан с Михеичем стали убирать со стола. Настенька с Калиновичем опять
остались вдвоем.
- А что жена твоя? Скажи, пожалуйста, - спросила она.
Слова эти точно обожгли Калиновича. Он проворно приподнял голову и
проговорил:
- С женой нас бог будет судить, кто больше виноват: она или я. Во
всяком случае, я знаю, что в настоящее время меня готовы были бы отравить,
если б только не боялись законов.
- Господи! Что ж это такое, друг мой, ты говоришь? - произнесла
Настенька и, подошедши к Калиновичу, положила ему руку на плечо. - Зачем ты
в таком раздраженном состоянии? Послушай... молишься ли ты? - прибавила она
шепотом.
- Молюсь! - отвечал Калинович со вздохом. - Какое странное, однако,
наше свидание, - продолжал он, взмахнув глаза на Настеньку, - вместо того
чтоб говорить слова любви и нежности, мы толкуем бог знает о чем... Такие ли
мы были прежде?
- Да; но что ж? Мы любим друг друга не меньше прежнего!
- Я больше, - проговорил Калинович.
- А я разве не тоже? - подхватила Настенька в поцеловала его.
Вошли капитан и Михеич. Она села на прежнее свое место. Некоторое время
продолжалось молчание.
- Прощайте, однако, - проговорил вдруг вице-губернатор, вставая.
- Куда ж ты? - спросила