.
- Поздравьте меня: я теперь человек совершенно свободный... разводок! -
встретил ее вице-губернатор на первых же шагах.
- Что такое случилось, скажи, пожалуйста! - говорила она, садясь, но не
снимая ни салопа, ни шляпки.
- Ничего!.. Комплот... заговор составлен против меня. Я недаром ее
застал у него... Вон оно откуда все это идет!.. Целая галерея, я думаю, мин
и подкопов подведена теперь, чтоб разом взорвать меня... Поглядим...
посмотрим... - говорил он, как-то странно пожимая плечами.
Настенька со страхом смотрела на него. Раздавшийся в зале звук сабли
дал знать, что приехал полицеймейстер. Калинович вышел к нему.
- Что скажете? - спросил он с беспокойством.
- Все благополучно, - отвечал полицеймейстер.
- А арестант, князь Иван Раменский?
- Содержится. Спит теперь.
Калинович некоторое время думал.
- Так как к допросам он не будет требоваться, то заколотить его камору
совершенно и пищу давать ему в окошечко, - проговорил он строго
повелительным голосом.
Полицеймейстер был человек привычный и по натуре своей склонный ко
всякого рода крутым мерам; но, услышав это приказание, несколько смутился.
- Предписание на то от вашего высокородия будет? - спросил он.
- Будет-с!.. - отвечал вице-губернатор.
Полицеймейстер откланялся. Настенька слушала этот разговор, дрожа всем
телом.
- Друг мой, что ты хочешь делать? - спросила она, когда Калинович
возвратился в кабинет.
- Ничего! Хочу только покрепче посадить, а то они все разбегутся! -
отвечал он с истерическим хохотом, снова опускаясь в кресло. - Их много, а я
один, - говорил он, между тем как в лице его подергивало все мускулы.
- Как же ты один, когда я около тебя? - сказала Настенька, подходя к
нему.
- Да, ты должна быть моей женой... другом, сестрой... И пускай об этом
знают все - да! Не оставь меня, друг мой, - заключил вице-губернатор и, как
малый ребенок, зарыдав, склонил голову на грудь Годневой.
Она обвила его руками и начала целовать в темя, в лоб, в глаза. Эти
искренние ласки, кажется, несколько успокоили Калиновича. Посадив невдалеке
от себя Настеньку, он сейчас же принялся писать и занимался почти всю ночь.
На другой день от него была отправлена в Петербург эстафета и куча писем. По
всему было видно, что он чего-то сильно опасался и принимал против этого
всевозможные меры.
XII
Умы между тем продолжали в губернии волноваться. Три собственно пункта
были исходными точками настоящего движения. На первом плане, конечно, стояло
назначение нового губернатора, исправляющим должность которого действительно
был утвержден Калинович, с производством в действительные статские
советники. Вторым пунктом был нечаянный и быстрый отъезд новой губернаторши.
Как и зачем она уехала? - спросили себя многие не без удивления. Однако
Калинович в разговоре с некоторыми лицами совершенно удовлетворительно
объяснил это, говоря, что он давно сбирался съездить с семейством в
Петербург, но теперь, получив настоящее назначение, не может этого сделать,
а потому отпустил жену одну. Третий пункт превышал всякое ожидание, всякую
меру терпенья - и это был официальный прием, который сделал новый губернатор
чиновникам. На другой же день после получения указа об утверждении его
полицеймейстер повестил все губернские и уездные при
- Поздравьте меня: я теперь человек совершенно свободный... разводок! -
встретил ее вице-губернатор на первых же шагах.
- Что такое случилось, скажи, пожалуйста! - говорила она, садясь, но не
снимая ни салопа, ни шляпки.
- Ничего!.. Комплот... заговор составлен против меня. Я недаром ее
застал у него... Вон оно откуда все это идет!.. Целая галерея, я думаю, мин
и подкопов подведена теперь, чтоб разом взорвать меня... Поглядим...
посмотрим... - говорил он, как-то странно пожимая плечами.
Настенька со страхом смотрела на него. Раздавшийся в зале звук сабли
дал знать, что приехал полицеймейстер. Калинович вышел к нему.
- Что скажете? - спросил он с беспокойством.
- Все благополучно, - отвечал полицеймейстер.
- А арестант, князь Иван Раменский?
- Содержится. Спит теперь.
Калинович некоторое время думал.
- Так как к допросам он не будет требоваться, то заколотить его камору
совершенно и пищу давать ему в окошечко, - проговорил он строго
повелительным голосом.
Полицеймейстер был человек привычный и по натуре своей склонный ко
всякого рода крутым мерам; но, услышав это приказание, несколько смутился.
- Предписание на то от вашего высокородия будет? - спросил он.
- Будет-с!.. - отвечал вице-губернатор.
Полицеймейстер откланялся. Настенька слушала этот разговор, дрожа всем
телом.
- Друг мой, что ты хочешь делать? - спросила она, когда Калинович
возвратился в кабинет.
- Ничего! Хочу только покрепче посадить, а то они все разбегутся! -
отвечал он с истерическим хохотом, снова опускаясь в кресло. - Их много, а я
один, - говорил он, между тем как в лице его подергивало все мускулы.
- Как же ты один, когда я около тебя? - сказала Настенька, подходя к
нему.
- Да, ты должна быть моей женой... другом, сестрой... И пускай об этом
знают все - да! Не оставь меня, друг мой, - заключил вице-губернатор и, как
малый ребенок, зарыдав, склонил голову на грудь Годневой.
Она обвила его руками и начала целовать в темя, в лоб, в глаза. Эти
искренние ласки, кажется, несколько успокоили Калиновича. Посадив невдалеке
от себя Настеньку, он сейчас же принялся писать и занимался почти всю ночь.
На другой день от него была отправлена в Петербург эстафета и куча писем. По
всему было видно, что он чего-то сильно опасался и принимал против этого
всевозможные меры.
XII
Умы между тем продолжали в губернии волноваться. Три собственно пункта
были исходными точками настоящего движения. На первом плане, конечно, стояло
назначение нового губернатора, исправляющим должность которого действительно
был утвержден Калинович, с производством в действительные статские
советники. Вторым пунктом был нечаянный и быстрый отъезд новой губернаторши.
Как и зачем она уехала? - спросили себя многие не без удивления. Однако
Калинович в разговоре с некоторыми лицами совершенно удовлетворительно
объяснил это, говоря, что он давно сбирался съездить с семейством в
Петербург, но теперь, получив настоящее назначение, не может этого сделать,
а потому отпустил жену одну. Третий пункт превышал всякое ожидание, всякую
меру терпенья - и это был официальный прием, который сделал новый губернатор
чиновникам. На другой же день после получения указа об утверждении его
полицеймейстер повестил все губернские и уездные при